Завершение.
<<Запись из дневника Алекс Фурр. 20 лет. 12 октября.>>
Сегодня утром я проснулась от того, что в окно било солнце. Настоящее, теплое, осеннее солнце, заливающее светом мой крошечный подоконник в общежитии университета. Не решетки забора детдома. Не закопченное стекло угольного склада. Просто… солнце. Иногда я все еще ловлю себя на том, что касаюсь ребер левой рукой – там, где когда-то был ужасающий синяк от его удара. Там ровная кожа. Шрамы – внутри. Но и они… затягиваются.
Я закрыла ноутбук. На экране – последние строки книги. Нашей книги. Истории нашей семьи. Истории тьмы, которая почти поглотила нас целиком. Я писала ее три года. Сначала – как терапию, чтобы выплеснуть кошмары, преследовавшие меня по ночам. Потом – как долг. Перед теми, кто не выжил. Перед теми детьми в подвальных нишах, чьи имена я так и не узнала. Перед собой – маленькой, напуганной, но не сломленной.
Писала – и плакала. Над страницами про маму (Кейт, моя невероятная мама!), которая десять лет искала меня, веря против всех доказательств, что я жива. Рыдала над описанием клетки, где томился папа (Уилл Фурр – мой отец, мой герой). Как он выжил там, не сойдя с ума? Как он нашел силы смотреть сквозь прутья на меня, свою дочь, и не закричать от боли? Мои пальцы дрожали, когда я описывала тот удар Кайлда в живот в кабинете. Холод каменного пола изолятора. И… предательство Дилана. Кровавый нож. Падающую Мэри.
Мэри выжила. Чудом. Нож прошел в миллиметре от сердца. Она долго восстанавливалась. Физически. Психически… до сих пор видит кошмары. Но она здесь. Учится на ветеринара. Говорит, что хочет лечить тех, кто не может попросить о помощи. Как мы когда-то. Мы встречаемся раз в месяц. Пьем горячий шоколад. Молчим. Иногда плачем. Но мы живы. Это главное.
Дилан… получил десять лет. Срок еще не кончился. Он пишет Мэри письма. Полные раскаяния. Говорит, что нашел Бога. Просит прощения, хотя знает, что его не заслужил. Мэри не отвечает. Но и не рвет письма. Она носит их в коробке под кроватью. Говорит, что когда-нибудь, возможно, будет готова их перечитать. Или сжечь. Я не осуждаю ее выбор. У каждого своя ноша.
Дядя Филл… мой спаситель, мой второй отец. Он живет теперь рядом с нами, в маленьком домике у моря. Его сломанная тогда рука зажила, но иногда ноет на погоду. Как и душа, наверное. Он до сих пор винит себя, что не спас нас раньше. Мы пытаемся его переубедить. Он пишет мемуары – о коррупционных схемах отца, о том, как деньги и власть могут создать ад на земле. Говорит, это его искупление. Каждое воскресенье он приходит к нам на ужин. Мама печет его любимый яблочный пирог. Папа и он могут часами сидеть на веранде, молча куря трубки (папа снова начал, хоть врачи и ругаются), глядя на волны. Им не нужны слова. Они прошли слишком много.
Папа… Настоящий Уилл Фурр. Восстановление заняло годы. Физически он окреп, хотя тень былого атлета осталась лишь на старых фото. Гораздо тяжелее была тьма в голове. Тьма подвала, одиночества, чувства вины за маму, за меня, за всех погибших. Он ходит к психологу. До сих пор. Иногда по ночам ему снится клетка. Тогда он встает, подходит к моей двери (я живу пока с ними, экономлю на квартире), просто чтобы убедиться, что я здесь. Что я дышу. Я делаю вид, что сплю. Знаю, ему так спокойнее.
Но есть и свет. Он снова рисует. Акварели. Море. Маму, читающую на веранде. Меня, пишущую за ноутбуком. Простые, наполненные тихим светом моменты, которых его лишали долгие годы. Он продает картины в местной галерее. Скромно. Но для него это – возвращение к жизни. К красоте. Которую он почти забыл.
Мама… Моя Кейт. Моя «Тень», ставшая солнцем. Она работает социальным работником. Помогает детям из неблагополучных семей. Говорит, что кто-то должен быть их «тенью» в хорошем смысле. Их защитником. Как она пыталась быть им для меня все те годы. Она и папа… они как два половинки, наконец склеенные. Они ссорятся из-за мелочей – папа оставил носки на полу, мама забыла купить молоко. Эти ссоры – музыка. Потому что это нормально. Потому что они могут ссориться из-за ерунды. Потому что они вместе. И свободны.
Кайлд и Эдвард… Отец умер в тюрьме год назад. От злости, говорят. От бессилия. Его империя рухнула. Имя Вандерли теперь ассоциируется с чудовищным преступлением, а не с богатством. Кайлд… отбывает 15 лет тюрьмы. В одиночной камере. Его собственная версия ада. Иногда адвокат приносит весточки. Он никого не хочет видеть. Ни с кем не говорит. Пишет что-то в тетрадь. Может, свою версию событий? Может, признание? Мне все равно. Он – призрак. Призрак нашего прошлого. Не более.
А я… Алекс Фурр. Двадцать лет. Студентка факультета психологии. Пишу книгу. Не для славы. Не для мести. Для памяти. Для того, чтобы никто не забыл, какая тьма может прятаться за фасадом благополучия. Для того, чтобы маленькая Алекс из детдома знала – она выжила. Она выстояла. Она заслужила это солнце на подоконнике.
Я подошла к окну, распахнула его. Ветер ворвался в комнату, заиграл страницами черновика на столе. Внизу, на лужайке общежития, смеялись студенты. Кто-то играл на гитаре. Жизнь. Обычная, шумная, чуть нелепая жизнь.
Я взяла старую, потрепанную книгу – «Мифы Древней Греции». Ту самую, что уронила когда-то от страха во дворе детдома. Ее нашел потом вызывной садовник, отдал Грон, а та сберегла для меня. Она кстати довольно не плохо вымахала, уехала учиться за границу. На обложке – вмятина от удара о камень. Я открыла ее на случайной странице. Миф о Фениксе. Птице, возрождающейся из пепла.
Мы не птицы. Мы не воскресли нетронутыми. Мы – люди. Со шрамами. Со слезами по ночам. С памятью, которая иногда жжет. Но мы – живые. И мы научились снова видеть солнце. Дышать. Любить. Прощать (не всех, не всегда, но стараться). И надеяться.
Я положила книгу обратно на полку. Рядом с распечаткой последней главы. История написана. Кошмар запечатлен чернилами и победой.
Теперь – пора жить дальше. Не оглядываясь на подвал. Не боясь теней. Потому что самое главное чудо – не выжить в аду. А найти в себе силы шагнуть из него навстречу солнцу. И поверить, что завтра будет лучше, чем вчера.
Я закрыла дневник. Улыбнулась. Солнечный зайчик поймал пылинки в лучах, танцуя на столе. За дверью зазвонил телефон – мама звонила, спрашивала, приду ли я на папины именины. Его первые именины на свободе.
— Приду, мам, — сказала я, и голос не дрогнул. — Обязательно приду. Со всем, что у меня есть.
А у меня есть целая жизнь. Выстраданная. Выигранная.
Моя.
Конец.