28 глава. Камера №3.
Дверь спальни захлопнулась за ней, отрезая последнюю связь с миром. Свет здесь был тусклым, но после кромешной тьмы кабинета и коридора он резал глаза. Алекс прислонилась спиной к холодной древесине двери, сжавшись вокруг жгучего шара боли в животе. Каждый вдох давался с трудом, коротким, прерывистым всхлипом. Слезы, которые она сдерживала перед *ним*, хлынули потоком - тихими, беззвучными волнами стыда, ярости и животного страха.
Он ударил. По-настоящему. Не пощечиной, не толчком. Удар кулаком, рассчитанный на то, чтобы согнуть, уничтожить воздух, оставить синяк глубоко внутри, где никто не увидит. Где только она будет чувствовать эту боль, как тайное клеймо его власти.
- Алекс! Боже, что он сделал?! - Мэри бросилась к ней первой, маленькие руки обхватили ее дрожащие плечи. Дилан стоял чуть позади, лицо искажено гневом и беспомощностью. Его кулаки были сжаты, костяшки белые.
- Живот... - Алекс с трудом выдавила слово, не в силах распрямиться. - Ударил... в живот... Сказал... сломает...
Дилан выругался сквозь зубы, низко и страшно. Он осторожно подвел ее к краю ее кровати, помог опуститься. Мэри тут же принесла стакан воды, но Алекс лишь мотала головой - мысль о глотке вызывала тошноту.
- Тварь! - Дилан заходил по комнате, как тигр в клетке. - Я ему... я ему...
- Нельзя, - прошептала Алекс, ловя его взгляд. В ее глазах читалось предупреждение. Он только и ждет повода. - Завтра... изолятор. Меня. На три дня. А вы... угольный склад.
Мэри ахнула, закрыв рот рукой. Дилан замер, лицо стало каменным. Изолятор. Легендарная камера наказания в подвале. Холод. Полная темнота. Хлеб и вода раз в сутки. Туда отправляли самых отъявленных бунтарей. Некоторые выходили... другими. Сломленными. И были те, кто не возвращался.
- Нет, - прошептал Дилан. - Это... это убийство. Три дня в каменном мешке? После того, как он тебя... Он же знает, что тебе больно!
Алекс горько усмехнулась, сжимаясь вокруг боли. Он и хочет убить. Не тело - дух. Его слова эхом отдавались в ушах: "Я сломаю тебя. Медленно. И никто не услышит твоих криков."
- Нам нужно... нужно рассказать Филлу! - Мэри схватила Алекс за руку. - Он... он брат директора! Он остановит это!
Алекс покачала головой. Филл был под подозрением у него. Любое его движение могло быть замечено. И тогда... тогда расправа настигнет всех. И Филла тоже.
- Нельзя, - повторила Алекс. - Мы одни. Пока. - Она посмотрела на Дилана. В его глазах горел тот же огонь непокорности. - Помните... что сказала Тень? "Под ногами. В темноте". Изолятор... он в подвале. Может... может я смогу... услышать? Увидеть?
Дилан понял сразу. Риск был безумным. Но это был шанс. Единственная щель в броне.
- Береги себя там, Алекс, - его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. - Запоминай все. Звуки. Запахи. Любые щели. Любой намек. Мы... мы с Мэри, будем думать, как тебе помочь. Как передать еду... или записку.
Надежда была тонкой, как паутинка. Но она была. Алекс кивнула. Боль немного притупилась, уступив место адреналину и новой цели. Выжить. Узнать. Запомнить.
* * *
<<Изолятор. Камера №3.>>
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Щелчок тяжелого замка прозвучал как приговор. Тишина. Не просто отсутствие звука. Абсолютная, всепоглощающая глухота. Темнота была настолько плотной, что она сначала подумала, что ослепла. Она махнула рукой перед лицом - ничего. Ни теней, ни очертаний. Только черный бархат, обволакивающий, давящий.
Холод. Он проникал сквозь тонкую ткань рубашки и брюк сразу, пробираясь к костям. Казалось, стены намеренно впитывали любое тепло. Она осторожно присела на пол, ощупав поверхность - голый, цементный, ледяной. Ни кровати, ни матраса. Только ведро в углу. Запах... запах сырости, плесени и чего-то кислого, старого страха. Запах отчаяния.
Она обхватила колени, стараясь согреться и защитить все еще ноющий живот. Удар оставил глубокую, тупую боль - напоминание о его силе, о его праве причинять страдания. "Ты моя игрушка. Моя наказание. Моя... маленькая тайна." Его шепот висел в темноте, громче любого реального звука.
Время потеряло смысл. Минуты тянулись часами. Она пыталась считать про себя, но сбивалась. Голод дал о себе знать - пустой, сводящий спазмами желудок. Хлеба и воды не было. Когда принесут? Через сутки? Больше?
Она заставила себя встать. Шатаясь от слабости и боли, она осторожно, сантиметр за сантиметром, стала ощупывать стены. Гладкий, холодный бетон. Ни выступов, ни трещин. Потолок был слишком высоко. Дверь - массивная, металлическая, без смотрового окошка. Пол под ногами - ровный, без люков. "Под ногами. В темноте". Но здесь, в самой темноте, не было ничего. Только ее собственное прерывистое дыхание.
Она снова присела, прижавшись спиной к стене. Отчаяние подкатывало волной. Холод, голод, боль, темнота, тишина... Это было хуже любого удара. Это было медленное растворение. Уничтожение воли.
Звук.
Тихий. Металлический. Где-то снаружи. Как будто... скрежет железа по камню. Или лязг тяжелой задвижки?
Она замерла, вжавшись в стену, затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносится по камере.
Тишина.
Потом... шаги. Тяжелые, мерные. Не спешащие. Проходящие мимо ее двери. Они удалялись... и смолкли.
Ее воображение тут же нарисовало картину: бесконечный темный коридор подвала. Решетки других камер? А в одной из них... в одной из них мог быть он. Настоящий... Заточенный. Мертвый? Или... живой? И эти шаги... шаги тюремщика? Самого Уилла?
"Ищите то, чего не должно быть..." - шепот Тени снова прозвучал в памяти.
Алекс прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить навязчивые мысли и собственный страх. Она не должна сломаться. Не здесь. Не для него. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была реальной. Якорной.
- Мама... - имя сорвалось с губ шепотом, неосознанно. Она не помнила материнского лица. Только смутное ощущение тепла, запах, который невозможно описать. Но в этой кромешной тьме, в этом холоде, образ женщины с решительными глазами из папки-архива стал маяком. Если она жива... если она борется... то и я могу.
Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь внезапно щелкнула. Узкий луч фонаря ударил ей в глаза, ослепляя. Она втянула голову в плечи, зажмурилась.
- На. - Грубый голос (не его, охранника). На пол шлепнулся маленький кусок черствого хлеба. Пластиковый стаканчик с водой поставили рядом. - Пей. Быстро.
Дверь захлопнулась прежде, чем она успела пошевелиться. Луч света исчез, оставив после себя еще более густую, обжигающую темноту и запах пыли, поднятой хлебом.
Алекс осторожно потянулась. Хлеб был твердым, как камень. Вода - ледяной. Она отломила крошечный кусочек, размочила его во рту, пытаясь проглотить. Желудок сжался спазмом, но она заставила себя съесть еще немного. Силы. Ей нужны были силы.
Она прижала стаканчик с водой к месту ушиба на животе. Холод немного притупил боль. Сидя в ледяной темноте, жуя черствый хлеб, Алекс поклялась себе снова. Она выживет. Она запомнит каждый звук, каждый скрежет, каждый шаг в этом подземном аду. Она найдет то, что спрятано. И тогда... тогда она заставит его заплатить. За этот удар. За этот каменный мешок. За каждый крик, который он не услышал.
Темнота сгущалась, но внутри нее, вопреки холоду, голоду и страху, тлела крошечная, неугасимая искра - ярость. Ярость, которая однажды сожжет его проклятое царство до тла.