«Туман нашей памяти»

Дорога до моей квартиры прошла в полном молчании. Оно было густым, почти осязаемым, но в нем уже не было враждебности. Только звенящая пустота после эмоционального взрыва. Нисса сидела рядом, сжавшись в комок, и смотрела на проносящиеся мимо огни. Я не решался нарушить эту тишину. Каждое слово сейчас казалось либо фальшивым, либо неуместным. Я вел машину на автомате, снова и снова прокручивая в голове сцену на мосту. Ее слова впились в меня, как осколки стекла.

«Я испугалась за тебя».

Она боялась не монстра во мне. Она боялась, что я сам себя уничтожу. Это простое, но ошеломляющее осознание переворачивало все. Все это время я пытался защитить ее, оградить от своего прошлого, от опасностей. А она, инстинктивно увидела главную угрозу — мою собственную тьму.

Мы вошли в мою квартиру. Я щелкнул выключателем, но зажег не яркий верхний свет, а лишь пару торшеров, которые залили гостиную теплым, приглушенным светом. Прохладный, почти стерильный лофт моего жилища — дерево, металл, кожа — смягчился в этом полумраке. Нисса неуверенно замерла у порога, словно гостья из другого мира.

— Проходи, не стой, — мой голос прозвучал хрипло. — Ванная там, если хочешь умыться. Я принесу аптечку.

Она молча кивнула и скрылась в коридоре. Я прошел на кухню, достал из шкафчика аптечку, бутылку воды и два стакана. Руки слегка дрожали. Я посмотрел на свою ладонь, на рваную ссадину на костяшках. Кровь. Грязная, липкая. Я чувствовал себя запачканным до глубины души. В отражении на дверце микроволновки я увидел свое лицо — осунувшееся, с царапиной на скуле, разбитой губой и дикой усталостью в глазах. Человек в отражении мне не нравился. Когда я вернулся в гостиную, Нисса подняла на меня глаза, и ее взгляд тут же приковала моя разбитая рука.

— Иди сюда, — сказала она тихо, но на удивление твердо.

Я послушно сел рядом, чувствуя себя виноватым школьником. Она подвинулась, взяла из моих рук аптечку и открыла ее. Ее движения были сосредоточенными, почти механическими, словно она отключила все эмоции и действовала на каком-то внутреннем автопилоте. Она достала ватный диск, смочила его антисептиком из флакончика и осторожно взяла мою руку. Ее пальцы были холодными, но прикосновение было уверенным. В нос ударил резкий, спиртовой запах. Я следил за ее лицом, за тем, как она, нахмурив брови, готовилась прикоснуться к ране. И в этот момент что-то изменилось. Ее рука, уже готовая протереть ссадину, замерла в миллиметре от моей кожи. Пальцы дрогнули. Легкая дрожь пробежала по ее руке, передавшись мне. Потом она замерла. Полностью. Словно превратилась в статую. Я поднял взгляд на ее лицо. Ее глаза были широко раскрыты, но взгляд стал пустым, стеклянным. Она смотрела не на меня и не на мою рану. Она смотрела сквозь, в какую-то свою, внезапно открывшуюся бездну.

Мое сердце совершило кульбит, а потом забилось с бешеной, оглушительной надеждой.

Она помнит.

Эта мысль вспыхнула в мозгу чистой, незамутненной радостью. Шок. Стресс. Боль. Все это пробило брешь в тумане её памяти.

— Странно... — прошептала она, обращаясь то ли ко мне, то ли к себе. Ее голос был едва слышен. — У меня такое чувство, будто я... уже делала это.

Первая мысль была эгоистичной и радостной: она вспомнила меня.

Она помнит.

Нет. Не помнит. Чувствует.

Вся моя вселенная сузилась до этого мгновения. До ее потерянного взгляда и моей замершей души. На одной чаше весов — правда. Простая, легкая, исцеляющая правда. Да, Нисс. Да, моя родная. Ты делала это десятки раз. Когда я, тринадцатилетний идиот, лез на самое высокое дерево в парке, чтобы спасти котенка, а потом свалился с него, разбив обе коленки. Ты сидела рядом на веранде нашего старого дома, плакала и так же осторожно протирала мои ссадины, а я, чтобы казаться мужественным, врал, что мне совсем не больно.

Эта правда была так близко. Она рвалась наружу, готовая исцелить нас обоих. Но тут же, как укол ледяной иглы в сердце, пришла вторая мысль. Ужасающее, парализующее осознание. Она делала это не только для меня.
На другой чаше весов были реальность и обещание. Обещание родным Ниссы. Обещание защитить её от правды. В ушах зазвучал голос Сары, холодный и настойчивый, во время нашего последнего разговора: «Тэйн, что бы ни случилось, она не должна вспомнить об Эйдане. Не сейчас. Ее психика выстроила защиту не просто так. Эта тема для нее — эпицентр травмы. Это не просто плохие воспоминания, это то, что может ее разрушить. Если она вспомнит о нем раньше времени, это может вызвать регресс. Или хуже. Обещай мне!».
Страх. Всепоглощающий, липкий страх, что я своими же руками столкну ее в ту самую бездну, от которой пытался уберечь. Я видел, как близко она подошла к краю, как заглянула за туман. Я должен был сам толкнуть ее обратно во тьму неведения.

Я посмотрел в ее растерянные, ищущие глаза. Она смотрела на меня, ожидая ответа, подтверждения, объяснения этому странному эху в ее душе. Она не понимала, что только что подошла к самому краю пропасти.

Это был самый мучительный выбор в моей жизни.

Я заставил свои мышцы расслабиться. Заставил себя выдохнуть. Заставил уголки губ поползти вверх, в подобие мягкой, ободряющей улыбки. Все мое существо протестовало против этой лжи, но я произнес ее.

— Эй, ты со мной? — мой голос прозвучал нарочито спокойно, даже нежно. Я осторожно накрыл ее застывшую руку своей, переплетая наши пальцы. Ее кожа была холодной. — Это просто стресс. Вечер был безумный. Неудивительно, что все кажется странным.

Я видел это. Видел тот самый момент, когда ее интуиция, ее рвущаяся наружу память, столкнулась с моей спокойной, рациональной ложью и отступила. Она медленно моргнула, словно стряхивая наваждение. Вопрос в ее глазах угас, оставив после себя лишь тень недоумения и усталости.

— Да, наверное, ты прав...

Моя ложь во спасение придала моим следующим словам отчаянную, пронзительную искренность. Я должен был увести ее от опасной черты, но сделать это так, чтобы она почувствовала другую, более глубокую правду. Я крепче сжал ее руку.

— Я не хотел, чтобы ты почувствовала себя живой именно так, Нисса, — сказал я, глядя ей в глаза. Мое сердце колотилось о ребра, как птица о прутья клетки. — Не через страх, не через насилие. Когда я говорил, что хочу помочь тебе почувствовать, я имел в виду другое. Я хотел, чтобы ты услышала музыку, которая заставляет плакать от счастья. Чтобы ты увидела закат, от которого захватывает дух. Чтобы ты попробовала что-то настолько вкусное, что захотелось бы смеяться. Я хотел, чтобы ты вспомнила, как это — радоваться. А вместо этого... вместо этого я показал тебе грязь и кровь. Прости меня за это.

Ее взгляд смягчился. Она все еще была под впечатлением от странной вспышки, от пережитого ужаса, и ее обычная защитная броня дала трещину. Она медленно покачала головой, не отводя от меня глаз.

— Я не помню ту девушку, Тэйн. Ту, которая жила год назад. Я не знаю, что она любила и чего боялась. Как могла предать свою мечту и уйти из спорта. Иногда мне кажется, что ее и не было вовсе, — она замолчала, ее взгляд скользнул к нашим переплетенным рукам. — Но... когда я прикасаюсь к тебе... что-то происходит. Я не понимаю что. Какое-то странное тепло. Узнавание. Я не знаю, как это объяснить. Но я знаю одно: сейчас, несмотря на весь ужас, который я пережила, я должна быть здесь. С тобой.

Ее слова были для меня одновременно и благословением, и проклятием. Она тянулась ко мне, потому что ее душа, ее подсознание помнило. Но разум этого не знал. И это неведение было моей виной.

— Может быть, это и есть главное, — прошептал я. — Может, не так уж важно, какой ты была год назад. Может, важно только то, какая ты сейчас. Сильная. Смелая. Та, что не побоялась кричать на меня на мосту, переживая не за себя, а за мою душу. Амнезия стерла факты, Нисса. Но она не смогла стереть твою суть. Она не смогла стереть тебя.

Я видел, как ее глаза наполняются слезами.

— Я люблю тебя, Нисса, — сказал я. Слова сорвались с губ раньше, чем я успел их обдумать, но они были единственными верными в этот момент. — Я, наверное, любил тебя всегда. Просто не понимал этого до конца. А теперь, когда я нашел тебя снова, я не могу... я не хочу тебя терять и причинять тебе боль.

Она смотрела на меня, и в ее глазах плескался целый океан эмоций: недоверие, надежда, страх. Она не ответила. Вместо этого она подалась вперед, отпустила мою раненую руку и осторожно коснулась ладонью моей щеки. Ее пальцы были прохладными и нежными. Она медленно наклонилась и поцеловала меня. Это был не тот поцелуй, которого можно было ожидать после такой ночи. Не страстный, не требовательный. Он был хрупким, как крыло бабочки. Изучающим. Полным нежности и тихого вопроса. Это был поцелуй-доверие. Инстинктивное движение навстречу единственному человеку, который вызывал в ее опустошенной душе эти странные, но такие знакомые отголоски прошлого.

Я ответил на ее поцелуй, вкладывая в него всю свою любовь, всю свою боль и всю горечь от только что произнесенной лжи. В этот момент я был самым счастливым и самым несчастным человеком на свете. Я обрел ее, но цена этого обретения была выше, чем я мог себе представить.

Она так и не обработала мою рану. Поцелуй перерос в нечто большее. Мы переместились с холодного кожаного дивана в мою спальню, где полумрак был еще гуще, а тишина — еще интимнее. Не было ни спешки, ни неловкости. Каждое движение, каждое прикосновение было продолжением того хрупкого доверия, что родилось между нами на мосту и укрепилось в гостиной.

Для нее это была первая близость в ее «новой» жизни. Я видел это в ее широко раскрытых, чуть испуганных, но таких доверчивых глазах. Я чувствовал это в том, как трепетно она отвечала на мои ласки, как ее тело, поначалу напряженное, постепенно расслаблялось в моих руках. Я понимал, что для нее это не просто близость. Это была подсознательная попытка дотянуться до ускользающих воспоминаний, которые я сам же в ней и пробудил. Попытка через самое полное слияние душ и тела, найти ответ на вопрос, который ее разум боялся задать. Она искала в моих объятиях не только защиту и нежность, но и себя саму.

А для меня это была вершина счастья, окрашенная невыносимой горечью. Каждое прикосновение к ее коже было экстазом и пыткой одновременно. Я целовал ее плечи, ее шею, ее губы, и в каждом поцелуе была моя любовь к ней — той, которую я знал с детства, и той, которую открывал заново. Но в каждом поцелуе был и вкус моей лжи. Я дарил ей забвение, которого она искала, и одновременно крал у нее правду, в которой она нуждалась.

Я видел, как под моими руками она расцветает, как уходит страх из ее глаз, сменяясь удовольствием. Я слышал ее тихие вздохи, чувствовал, как ее пальцы вплетаются в мои волосы, как она прижимается ко мне всем телом, ища спасения и находя его. И в эти мгновения я забывал обо всем. Были только мы. Две души, которые нашли друг в друге свое исцеление. Пусть и временное. Пусть и построенное на обмане.

Она лежала на моей груди, ее дыхание было ровным и спокойным. Она обнимала меня так, словно боялась, что я исчезну, если она ослабит хватку.

— Тэйн? — прошептала она в тишине.

— Мм? — я перебирал ее мягкие волосы, вдыхая их аромат.

— Спасибо, — сказала она так просто, что у меня снова сжалось сердце.

— За что?

— За то, что не оттолкнул. За то, что ты... здесь.

Я крепче прижал ее к себе.

— Я всегда буду здесь, Нисса. Всегда.

Она ничего не ответила, лишь доверчиво вздохнула и через несколько минут уснула, умиротворенная и безмятежная. Я не спал всю ночь. Просто лежал и смотрел на нее, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить ее покой. Она спала глубоко, ее лицо было расслабленным и почти детским. Тонкая полоска рассветного света пробилась сквозь жалюзи и легла на ее щеку, заставляя ресницы отбрасывать длинные тени. Она была прекрасна. В моей груди разливалось теплое, тихое счастье. Она здесь. Рядом со мной. Она выбрала меня. Доверилась мне. Несмотря на все, что произошло, она здесь. И на одно короткое, слепящее мгновение я позволил себе поверить, что все будет хорошо. Что мы сможем построить что-то новое на обломках прошлого, даже если эти обломки скрыты туманом.

Но это мгновение прошло, и на смену ему пришла вина. Холодная, осязаемая, она лежала между нами невидимой стеной. Теперь это был не какой-то абстрактный обман во благо, не теоретическая дилемма. Это было конкретное воспоминание, случившееся всего несколько часов назад. Воспоминание о том, как я посмотрел в ее глаза, полные зарождающегося света памяти, и сознательно солгал, погасив эту искорку. Я видел, как она была близка, и сам же захлопнул перед ней дверь.

В памяти всплыл недавний телефонный разговор с Сарой, ее встревоженный голос, ее слова, которые тогда показались мне преувеличением: «Ты не понимаешь, Тэйн. Если она узнает, что мы все это время лгали... Она не простит нас...».

Тогда я отмахнулся от ее слов. Сейчас же они звучали как приговор. Мы встал между Ниссой и ее собственной жизнью, ее собственными воспоминаниями. Имеем ли мы право забирать у неё отрывок её жизни? Правильно ли поступили её отец и брат, когда решили солгать о произошедшем? Гуманно ли было решение её матери и лучшей подруги, которые стерли все напоминания об Эйдане? Стану ли я просто заменой этого парня, заполняя пустоту? В голове роились мысли, которые не давали мне покоя эти несколько недель. Я не знал правильного ответа на них.

Нисса что-то пробормотала во сне и повернулась ко мне, прижимаясь еще ближе. Ее теплое дыхание коснулось моей шеи. И в этот момент я принял решение. Оно пришло не как озарение, а как холодная, стальная уверенность. Я буду продолжать лгать. Я буду защищать ее от всего — от Брайта, от ее прошлого, от Эйдана и его отца, которых она не помнит, и, если понадобится, от нее самой. Я выбрал этот путь. Я буду нести эту вину, как свой крест. Я заплачу любую цену за ее покой, за ее улыбку, за возможность видеть ее такой, какой я видел ее сейчас — спящей и безмятежной в лучах робкого рассвета.

Я осторожно, чтобы не разбудить, наклонился и поцеловал ее в висок. В этом поцелуе смешалось все: моя безграничная, болезненная любовь. Мое хрупкое, украденное счастье. И моя новообретенная, стальная решимость бороться до самого конца. За нее. Против всех. И против ее собственной памяти, которая однажды может вернуться, как цунами, чтобы смести наш маленький мир.

За окном разгорался новый день. Небо на востоке окрасилось в нежные, персиковые тона. Это был самый красивый рассвет в моей жизни, полный любви и тихого предчувствия новой, еще более страшной бури, которая неминуемо грянет, когда правда выйдет наружу. И я буду встречать ее, стоя между бурей и Ниссой. До последнего вздоха.