Глава 1. Кошмар наяву.
Сорок пять, сорок шесть, семь – капли одна за другой стучат по макушке, стекают на лоб и дальше по мокрым прядям, что липнут к щекам и асфальту под головой. Считать больше не выходит, цифры путаются. Небо затянуло чёрным слоем, дождь идет без перерыва уже, кажется, несколько часов. В голове ничего конкретного, просто шум и тяжесть, а мышцы ног и рук ватные, тело перестало слушаться. Она понимает, что нужно подняться, упереться локтем в мокрый асфальт и встать, но не может найти внутри себя причину, ради которой стоит напрягать сейчас спину и колени.
Дождь понемногу редеет. Вокруг всё выглядит как Токио – похожие очертания крыш, знакомые фонари, широкие проспекты, но что-то в пропорциях или в оттенках сбивает с толку. Слишком тихо для привычного города, нет гула машин, только ветер шевелит пустые пластиковые пакеты у стены. Кику щурится, пытаясь понять, не снится ли ей всё это, но холод от мокрой одежды на спине и тяжесть в затылке слишком явные, чтобы списать их на сон.
Когда она окончательно понимает, что глаза открыты и происходящее реально, внутри поднимается что-то плотное, сдавливающее горло. Слезы идут сами, смешиваются с дождевой водой на лице. Пальцы сжимаются в кулаки и впиваются в мокрую траву, что пробилась в трещинах асфальта у бордюра. Кику рвет стебли с корнем, не глядя, комкает их и отбрасывает в сторону. На смену пустоте приходит раздражение.
Она поднимается с трудом, опираясь на левую руку, и первое, что попадается под ногу – уличная урна на колесиках. Кику бьет по ней носом кроссовка, урна с грохотом откатывается к стене и переворачивается, из нее вываливается смятый стаканчик и пара мокрых листовок. Следом в другую сторону летит темный округлый предмет, похожий на старый мотоциклетный шлем с треснувшим визором, он ударяется о бордюр и замирает. Внутри стоит звон, перед глазами всё немного расплывается по краям, но это не сонливость, а скорее неспособность сфокусироваться на чем-то одном.
Резкая боль от рассеченного предплечья возвращает обратно в тело. Рана тянется от основания большого пальца почти до локтя, края пореза воспаленные, вокруг запеклась темная корочка, но от резкого движения она снова треснула и выступила свежая кровь, тонкой полоской стекая к запястью. Кику смотрит на порез, а память подбрасывает обрывки недавнего: человека, который это сделал, больше нет. Она не уверена, существовал ли он вообще или был частью того же неправильного, вывернутого пространства, что и улица вокруг. Дрожь в коленях понемногу проходит, на смену ей приходит тупая, ноющая боль, которая теперь не дает отключиться. И ладно бы болело только предплечье или плечо, ладно бы кровь пошла сильнее и можно было бы просто лечь и ждать. Ноет сейчас не рука – ноет где-то глубже, под ребрами, и от этого никуда не деться, не перевязать и не зажать пальцами.
Перед глазами тут же встает четкая картинка: карие глаза Эри, в которых всегда плясали блики от любого источника света, ее волосы, отливающие темным шоколадом, когда она поворачивала голову к солнцу, и этот ее звонкий смех от которого Кику невольно начинала улыбаться даже в самые хмурые дни. Сейчас, лежа щекой на мокром асфальте, она отчетливо слышит этот смех внутри головы, будто он прозвучал только что из-за угла, и от этого сводит скулы.
Утро вчерашнего дня начиналось с того, как Кику стояла у ворот университета, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на часы в телефоне, где минутная стрелка уже перевалила за оговоренное время. Эри снова задерживалась, как делала это почти всегда, и Кику тогда раздражало это ожидание: она мысленно прокручивала слова упрека, которые скажет подруге, когда та наконец появится из-за поворота с виноватой улыбкой и стаканчиком горячего чая в руке. Сейчас, когда от того утра не осталось ничего, кроме воспоминаний, Кику понимала, насколько мелкой была та обида.
Эри была единственным человеком, ради которого Кику могла сорваться ночью и поехать через весь город, если та просила о помощи, и единственной, кто знал, что Кику тайком рисует в блокноте эскизы фасадов вместо конспектов по фармакологии. Они познакомились в десять лет, когда их родители стояли на торжественном открытии нового крыла фармацевтического комплекса и пожимали друг другу руки в белых перчатках. Отцы обсуждали перспективы совместного производства и будущее, в котором их дочери примут дела и продолжат семейный путь, а сами девочки в это время сидели на подоконнике в пустом конференц-зале и молча разглядывали друг друга. Эри искренне хотела соответствовать этому плану: она с интересом листала брошюры о новых препаратах, задавала отцу вопросы о химических формулах и записывалась на дополнительные курсы. Кику же каждый такой разговор воспринимала как давление на заживающую рану, потому что ее собственные интересы лежали совсем в другой области.
Она с детства засматривалась на архитектурные альбомы, которые находила в букинистических лавках во время редких вылазок в город с няней, и могла часами разглядывать фотографии старых кирпичных фасадов, выискивая закономерности в расположении оконных проемов или игру теней на карнизах. В поездках с классом на выставки она задерживалась у макетов зданий дольше всех, а учительница дважды дергала ее за рукав, чтобы группа не ушла без нее. В этих объемах, в том, как линии стен пересекаются под разными углами и создают пространство, для Кику было больше жизни, чем в таблицах и графиках, которые ей приходилось зубрить дома.
Их семьи отличались друг от друга, как два соседних дома на одной улице: в одном всегда горел свет на кухне и слышались голоса, во втором окна оставались темными до позднего вечера. Родители Эри водили дочь по выходным в парк аттракционов, сидели рядом, пока она делала уроки, и встречали ее из школы с пакетом ее любимых рисовых колобков. Родители Кику оставляли на холодильнике записки с поручениями и деньгами на карманные расходы, а саму дочь видели в основном утром за завтраком, если их графики совпадали. Кику нарочно забывала мыть за собой посуду или возвращалась домой позже оговоренного времени, надеясь вызвать хоть какую-то реакцию, но чаще всего получала лишь короткое сообщение в мессенджере от матери с просьбой не шуметь, когда будет входить.
Медицинский факультет стал не выбором, а данностью. Каждое утро она шла в корпус с тяжелым чувством в животе, а внутри кабинета смотрела в окно на соседнее здание библиотеки с его строгими колоннами и думала о том, как бы изменила пропорции этого фасада, будь у нее такая возможность. Эри в тех же стенах чувствовала себя на своем месте: она сидела на первой парте, аккуратно записывала лекции в блокнот с кожаной обложкой и улыбалась, когда преподаватель хвалил ее за точность формулировок.
Сейчас этот свет погас не в переносном смысле, а в самом прямом, потому что Кику помнит не улыбку Эри, а ее глаза, полные слез в ту последнюю минуту, и то, как ресницы слиплись от влаги, когда та попыталась что-то сказать, но успела только выдохнуть. Глухой звук выстрела и короткий, оборванный на полузвуке вскрик до сих пор сидят в ушах. А сейчас, сидя на мокром асфальте и глядя на кровь, сочащуюся из пореза на руке, она не может отделаться от мысли, что весь этот город вокруг нее и есть продолжение того кошмара, в котором Эри могла бы сыграть свою смерть. Кику цепляется за эту мысль, как за единственное объяснение, которое позволит ей сейчас подняться на ноги и пойти искать подтверждение, а не остаться лежать здесь, уткнувшись лбом в холодную землю.
***
Кику стояла у ворот уже пятнадцать минут, и за это время успела пересчитать трещины в бетонной опоре слева, заметить, что у фонаря разбит плафон, и дважды проверить телефон – экран показывал время, но не показывал новых сообщений. С каждой новой минутой ее лицо становилось все более хмурым. Кику сознательно стояла спиной к главному корпусу, чтобы не видеть фасад с вывеской медицинского факультета, к которому ее привязали чужим решением.
Из-за угла вылетела Эри с раскрасневшимися щеками и выбившейся из-под заколки прядью волос, которая прилипла к вспотевшему виску. Она остановилась в паре метров от подруги, уперлась ладонями в колени и шумно задышала, опустив голову и глядя в землю. Кику скрестила руки на груди и посмотрела на нее сверху вниз, но взгляд получился не столько строгим, сколько уставшим, и уже через несколько секунд уголки ее губ дрогнули в невольной полуулыбке.
– Опять.
– Прости, я немного проспала, мы вчера поздно вернулись, – Эри выпрямилась, поправила лямку рюкзака, съехавшую на предплечье, и сдула со лба прилипшие волоски.
Они двинулись к главному входу, и Эри тут же заговорила о поездке с родителями в горы, о том, как они с отцом собирали хворост для костра, а мать готовила рис в котелке на открытом огне, о холодном утреннем воздухе и о том, что она впервые видела, как над вершинами поднимается такой густой туман, что не было видно собственных ботинок. Кику слушала ее, глядя под ноги, и чувствовала, как внутри что-то сжимается от осознания, что в собственной жизни нет таких историй. Ее выходные состояли из учебников, разложенных на кухонном столе, конспектов, исписанных мелким почерком, и редких выездов с отцом на научные симпозиумы, где она сидела в последнем ряду и рисовала в блокноте очертания окон соседнего здания, пока со сцены доносились термины, которые девушка запоминала только для того, чтобы потом не краснеть перед преподавателями. Ужинала Кику чаще всего одна, слушая стук собственных палочек о край миски и поглядывая на пустой стул напротив, на котором никто не сидел уже несколько лет.
Она не злилась на Эри за эти рассказы, наоборот, ей нравилось видеть, как у подруги загораются глаза, когда та описывает какую-нибудь мелочь вроде белки, стащившей у них печенье. И родителей своих Кику, если разобраться, любила, просто это чувство было спрятанным под слоями невысказанных претензий. Она ведь искренне думала, что поступление на этот факультет что-то изменит, что вечером за ужином отец отложит бумаги и спросит, как прошел день, а мать перестанет смотреть на нее с тем выражением, которое появлялось всякий раз, когда Кику заводила разговор о смене специальности. Но ничего не поменялось: график работы остался прежним, а похвала по-прежнему выдавалась только за успехи в учебе, и то сухо, через сообщение в чате.
Кику была устроена так, что не умела долго держать обиду на тех, кого считала близкими. Она видела причины их поведения, понимала, откуда растут ноги у их холодности, и оправдывала их перед самой собой. Себе же она оставляла только падения и привычку отряхивать колени, подниматься и идти дальше, потому что других вариантов никто не предлагал.
До начала первой лекции оставалось около четырех минут, когда они, переглянувшись, одновременно сорвались с места и побежали к дверям, расталкивая зазевавшихся студентов плечами и хихикая, как школьницы, сбежавшие с линейки. Эри смеялась позади и кричала, чтобы та не смела обгонять ее на последних метрах. Именно в этот момент за их спинами, со стороны улицы, раздался тяжелый удар, за которым последовал второй, и еще несколько – звуки, похожие на взрывы фейерверков.
Дверь захлопнулась за ними с тяжелым металлическим лязгом, и Кику вдруг услышала собственное сердце – оно стучало в ушах, в горле и где-то в висках, заглушая все остальные звуки коридора. Она резко обернулась к входу, потом к окну, пытаясь понять, откуда шел шум, но перед глазами все плыло от быстрого бега, а в груди еще не улеглось дыхание.
– Ты всегда выигрываешь, хоть бы раз поддалась! – голос Эри пробился сквозь гул в ушах, и Кику перевела взгляд на подругу, которая стояла, уперев руки в бока, и с притворным возмущением смотрела на нее. – Нечестно соревноваться, когда у тебя есть преимущество. У тебя ноги длиннее!
– Да что ты? А может, тебе просто не помешают занятия спортом, бег? Медленная как черепаха, – Кику усмехнулась и смахнула со лба капельку пота.
– Тише едешь – дальше будешь!
Тише. Слово зацепилось в голове, Кику вдруг осознала, что Эри права, но совсем не в том смысле. В коридоре действительно стояла тишина, непривычная для этого времени дня, когда обычно стены гудели от топота ног, голосов и хлопанья дверями аудиторий. Она посмотрела по сторонам: длинный пустой коридор с выключенными лампами в дальнем конце, несколько брошенных на полу рекламных листовок, чей-то забытый на подоконнике термос, и больше ни души.
Они переглянулись, и Кику увидела в глазах Эри то же самое недоумение, которое сейчас ощущала сама. Не сговариваясь, они почти бегом направились к нужной аудитории. Кику постучала костяшками пальцев в закрытую дверь. Никто не отозвался и за дверью не раздалось ни шороха, ни звука передвигаемых стульев. Решив, что преподаватель сам задерживается, девушка потянула ручку на себя и вошла первой, сразу направляясь к первому ряду и опуская сумку на край парты.
– Кику? – голос Эри прозвучал странно, в нем явно слышалась тревога.
– Давай потом, мне и так надо исправлять репутацию из-за своих оценок, не привлекай внимание, – Кику уже вытаскивала из сумки потрепанный конспект и пенал с ручками, не поднимая головы.
– Нет, послушай…
– Да что такое?
Эри смотрела куда-то за ее плечо. Кику медленно повернула голову, следя за направлением ее взгляда. Аудитория была совершенно пуста. Ни студентов, ни сумок на соседних партах, ни пальто, небрежно брошенных на спинки стульев, ни даже открытой тетради или забытой кем-то ручки. Доска чистая, маркеры лежат ровным рядом в лотке, стулья задвинуты аккуратно, как после уборки.
– Не понимаю… Где все? – Кику сама услышала, как ее голос дал легкую трещину на последнем слове.
– Сегодня же точно не выходной? Почему никого нет? Мы не могли ошибиться аудиторией? – Эри уже подошла к окну и выглянула на улицу, вглядываясь во двор.
– Погоди, у меня столько же вопросов, я не знаю. Но стоит подойти к расписанию.
Они вышли обратно в коридор и двинулись к лестнице, стараясь ступать как можно тише, хотя вокруг все равно некому было их услышать. У стенда с расписанием Кику провела пальцем по строчкам, нашла номер своей группы, аудиторию и время, и ткнула ногтем в бумагу.
– Смотри, все верно. Мы там, где должны быть.
Пока они стояли у стенда, Кику почувствовала, как к горлу подступает знакомое неприятное чувство. Перед глазами уже мелькнуло лицо куратора курса, который, узнав об очередной ее ошибке, вздохнет и скажет что-то про родителей и про то, как ей не идет эта рассеянность. Девушка непроизвольно закатила глаза и шумно выдохнула, опираясь плечом о стену. Среди студентов она давно имела репутацию человека, который попал на факультет по какому-то недоразумению, и это читалось в косых взглядах однокурсников, когда она путалась в элементарных определениях, и в том, как преподаватели задавали ей вопросы с особой осторожностью, будто боялись поставить в неловкое положение. Родители-фармацевты с именем и связями, а дочь не может запомнить базовую классификацию препаратов – эту фразу она не раз ловила краем уха в столовой и в коридорах, и каждый раз делала вид, что не слышит, только сжимала зубы и шла дальше.
Кику никогда не чувствовала внутри ни малейшего отклика на то, что происходило в этих стенах. Она уважала людей, которые сидели рядом с ней на лекциях и искренне интересовались строением клетки или механизмом действия препаратов, но сама каждое утро переступала порог аудитории с одним и тем же желанием – развернуться и уйти в сторону художественного корпуса другого университета, до которого отсюда было двадцать минут пешком через парк. Чаще всего на занятиях ее рука сама собой выводила на полях конспекта очертания арок или карнизов, а взгляд упирался в окно и застревал там на долгие минуты, пока преподаватель объяснял очередную тему, до которой Кику не было никакого дела. Тетрадь по фармакологии наполовину состояла из записей лекций, написанных небрежным почерком, а наполовину – из набросков, которые она зарисовывала почти машинально, даже не замечая этого.
Дома эти рисунки становились поводом для ссор, которые начинались с того, что мать, проходя мимо ее стола, бросала взгляд на открытую тетрадь и замолкала, а потом следовал короткий выдох и привычная фраза о том, что она тратит время на ерунду вместо того, чтобы готовиться к будущей работе в семейной компании. Отец в такие моменты обычно стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел не на дочь, а куда-то поверх ее головы, будто разговаривать с ней напрямую было выше его сил. Кику пыталась показывать им свои работы, оставляла альбомы на видном месте, приносила грамоты с архитектурных конкурсов, в которых участвовала тайком от семьи, но все заканчивалось одинаково: грамоты отправлялись в ящик стола, а разговор снова возвращался к оценкам по профильным предметам. Родители видели ее только в белом халате, за лабораторным столом, с пробирками в руках, и этот образ они выстроили задолго до того, как Кику научилась держать карандаш. Спорить девушка перестала примерно год назад, когда поняла, что слова разбиваются о стену их ожиданий, не оставляя на ней даже трещины. Она просто смирилась и теперь пыталась хотя бы поверхностно разобраться в том, что от нее требовали, запоминая термины как иностранные слова из чужого языка, на котором она никогда не заговорит свободно.
– Видишь, никакой ошибки, – голос Эри выдернул ее из этого вязкого потока мыслей.
Кику моргнула, перевела взгляд на стенд с расписанием и пробежалась глазами по строчкам еще раз. День недели, номер группы, время, аудитория – все сходилось.
– Это какой-то бред. Сегодня точно понедельник, восемь утра. Поверь, я бы ни за что не пришла в это место в свой выходной или любое другое свободное время.
– Ты заметила, насколько тихо? Давай пройдемся по аудиториям, может, кто-нибудь подскажет нам, что происходит.
Они двинулись по коридору, заглядывая в каждую приоткрытую дверь и дергая ручки запертых кабинетов. В первой аудитории на подоконнике лежал забытый кем-то шарф, а на полу валялась пустая пластиковая бутылка. Во второй – стол преподавателя был завален бумагами, несколько листов сползли на пол и лежали там веером, исписанные формулами, которые Кику узнавала, но не понимала. В третьей на парте стояла открытая банка с холодным кофе, а рядом лежала надкушенная рисовая булочка, уже начавшая подсыхать по краям среза. Людей не было нигде, а каждый новый пустой кабинет только усиливал ощущение, что отсюда ушли второпях, бросив вещи там, где они лежали в момент тревоги.
Кику достала телефон и провела пальцем по экрану – тот остался черным, не отзываясь ни на касания, ни на долгое нажатие кнопки. Эри попробовала свой, потом потянулась к настольному телефону на кафедре в одной из аудиторий, но в трубке стояла тишина, без гудков и щелчков. Светильники под потолком не горели, коридор освещался только тем, что просачивалось через окна.
Кику взяла Эри за запястье и потянула к выходу, толкнула плечом тяжелую дверь и вышла на крыльцо. На улице картина оказалась той же: пустые тротуары, припаркованные у обочины машины, вывески магазинов через дорогу без единого огонька, светофор на перекрестке, который не переключался, а висел черным прямоугольником на столбе. Университет стоял почти в центре Токио, и в обычный понедельник здесь было не протолкнуться от людей, машин, велосипедистов и уличных торговцев, а сейчас воздух стоял неподвижно, и единственным звуком было шуршание сухого листа, который ветер тащил по асфальту мимо их ног.
Эри остановилась у перил крыльца и часто задышала, а потом из ее глаз потекли слезы.
– Что происходит? Где все? Или… где мы?
Кику шагнула к ней и обхватила руками за плечи, прижала к себе крепко. Она сама не была спокойна, но заставила себя дышать ровно и говорить обычным голосом, без дрожи.
– Все хорошо, не волнуйся. Мы сейчас обязательно разберемся. Может, произошла эвакуация и все люди где-то в другом месте, – Кику говорила это, гладя Эри по спине и глядя поверх ее плеча на пустую улицу.
***
От нахлынувших обрывков прошлого и общей неразберихи, которая никак не желала складываться во что-то связное, Кику двинулась вдоль пустых улиц, не выбирая направления и не сверяясь с маршрутом. Подошвы кроссовок чавкали по размокшей земле и мелким лужам, оставшимся после дождя, а сама она шла, опустив плечи и глядя прямо перед собой остановившимся взглядом, который не цеплялся ни за вывески, ни за припаркованные машины, ни за покосившийся дорожный знак на углу. Кровь из пореза на предплечье продолжала сочиться тонкой струйкой, сбегала вниз к запястью. Кику этого не замечала, не чувствовала ни жжения в ране, ни холода от намокшей и прилипшей к телу одежды – сейчас ее занимало совсем другое, и боль в руке была настолько незначительной по сравнению с остальным, что мозг просто перестал подавать сигналы об этом участке тела.
«Может, они ждут меня там? Может, мама обнимет меня и скажет, что все будет хорошо?»
Мысль возникла сама собой и тут же вызвала короткую усмешку. Но ноги уже сами несли в сторону дома, потому что других идей, куда идти, у нее все равно не было. С чего она вообще взяла, что в случае чего-то столь масштабного, из-за чего с улиц исчезли все люди и перестала работать любая техника, ее действительно станут ждать? Родители всегда были людьми практичными, они умели принимать быстрые решения и отсекать лишнее, а сама Кику в их глазах чаще всего и была этим лишним – дочерью, которая не оправдывает ни вложенных средств, ни потраченного времени, ни фамильных амбиций. Если и случилась какая-то общая эвакуация или нечто подобное, то бестолковая наследница, которая вечно огрызалась за ужином и рисовала в учебниках вместо того, чтобы зубрить формулы, наверняка стала бы просто дополнительной обузой, которую проще оставить и вспомнить о ней потом, когда все уляжется.
«А любили ли они меня по-настоящему? Или я была просто инструментом для поддержания картинки успешной семьи, где все идет по плану?»
Она остановилась перед входной дверью собственного дома, рука сама собой замерла в нескольких сантиметрах от дверного полотна, не решаясь ни постучать, ни нажать на ручку. Дом выглядел так же, как всегда: светло-серые стены, аккуратный козырек над крыльцом, горшок с засохшим растением слева от входа, который мать все собиралась выбросить еще месяц назад, но так и не собралась. Кику стояла и слушала тишину за дверью, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но с той стороны тишина.
Девушка сделала шаг вперед, потом еще один, подняла кулак и дважды ударила костяшками по дереву. Звук получился глухим и коротким, он ушел внутрь дома и там растворился без ответа. И тогда на ее лице сама собой растянулась улыбка, а следом из груди вырвался смех. Она смеялась над собственной глупостью, над тем, что всерьез позволила себе надеяться, будто за этой дверью ее кто-то ждет, будто родители хоть раз в жизни отложили свои дела ради нее. Конечно, здесь никого нет, и не было с самого начала, и никто не искал ее, пока она лежала на мокром асфальте в нескольких кварталах отсюда, и никто не выкрикивал ее имя на пустых улицах. Обида поднялась откуда-то изнутри, заполнила грудную клетку тяжелой, плотной массой и сдавила горло так, что стало трудно сглатывать. Ей не нужно было многого – всего лишь знать, что она им нужна. Что все те оправдания, которые она годами выстраивала для их холодности, имели под собой хоть какую-то почву.
Кику уперлась плечом в дверь, отступила на полшага и с силой ударила подошвой в район замка. Дерево треснуло, дверь распахнулась внутрь и ударилась ручкой о стену прихожей, оставив вмятину на обоях. Она перешагнула через порог, не оглядываясь, прошла по коридору мимо вешалки с одиноко висящим маминым плащом и свернула на кухню. Там, над холодильником, в угловом шкафчике, всегда лежала аптечка. Кику достала коробку, поставила на стол, открыла и начала выкладывать содержимое: стерильные салфетки в бумажной упаковке, пузырек с перекисью, широкий бинт в индивидуальной обертке. Стянула с себя мокрую кофту, оставшись в футболке с закатанным до плеча рукавом, и осмотрела рану при свете, падающем из окна. Порез шел неровной линией от большого пальца вверх, края были воспаленными, но не разошлись слишком широко, глубина небольшая, мышцы не задеты – она отметила это почти автоматически, в голове мелькнула мысль, что хоть здесь университетские знания пригодились, не зря сидела на лекциях по первой помощи. Перекись запузырилась на коже белой пеной, защипало, Кику поморщилась, сжав зубы, но продолжала обрабатывать рану, а затем туго перетянула предплечье бинтом, закрепив конец пластырем.
Закончив с рукой, она вышла в коридор и медленно обошла весь дом, заглядывая в каждую комнату. Гостиная с ровно расставленными по местам стульями и нетронутыми журналами на журнальном столике выглядела так, будто из нее вышли пять минут назад и сейчас вернутся. Спальня родителей встретила ее застеленной кроватью и закрытыми шторами. Дверь в кабинет отца оказалась заперта, массивная металлическая ручка не поддалась, сколько Кику ни давила на нее плечом. С той стороны не доносилось ни звука, и она не стала пробовать выбить и эту дверь тоже – не из уважения к чужому пространству, а из простого расчета: если родители каким-то образом все-таки вернутся и увидят взломанный кабинет, никакие слова про пустой город и всеобщее исчезновение не спасут ее от тяжелого разговора, а сил на такие разговоры сейчас не было совсем.
Пазл в голове отказывался складываться, детали не подходили друг к другу, края не совпадали, и от попыток собрать их в единую картину начинала гудеть голова и давить в висках. Моральная усталость смешалась с физической в одно сплошное, вязкое ощущение, которое тянуло тело вниз, к любой горизонтальной поверхности. Кику поднялась в свою комнату, стянула мокрые джинсы, бросила их на пол у кровати и рухнула лицом в подушку, даже не накрывшись одеялом. Влажные волосы разметались по наволочке. Ни слез, ни мыслей, ни попыток выстроить план на завтра – ничего не осталось, только тяжесть в конечностях и медленно накатывающая темнота, которая гасила края сознания, уводя в сон без сновидений.
– Завтра как-нибудь разберусь, – пробормотала она в подушку едва слышно, уже не различая, говорит ли это вслух или только думает. – Сегодня уже закончилось.
***
На город опустились густые сумерки, и улицы, по которым они бродили уже несколько часов подряд, окончательно погрузились в серую мглу, разбавленную только редкими отблесками луны. Ноги у обеих гудели от непрерывной ходьбы, подошвы горели, а в икрах поселилась тупая, ноющая тяжесть, которая отдавалась при каждом шаге в колени. Желудки то и дело напоминали о себе урчанием, и Кику уже не помнила, когда в последний раз ела – кажется, еще вчера вечером, перед тем как лечь спать в своей комнате и проснуться в этом вывернутом наизнанку городе. Эри шла чуть позади, ее плечи опустились и сгорбились, глаза покраснели и припухли, но слез уже не было, они кончились где-то час назад после очередного пустого перекрестка и очередной запертой двери.
В глубине квартала, между двумя темными корпусами, пробивался свет. Девушки ускорили шаг, почти перешли на бег, но у самого подъезда замедлились и замерли, переводя дыхание и вглядываясь в происходящее. Под козырьком здания Г-образной формы стояли человек десять или двенадцать, рассредоточенные небольшими группами вдоль стен и у входа. Их лица прятались в тени от нависающего козырька, но в глазах у некоторых отражался тусклый свет от фонаря, висящего на столбе в нескольких метрах от подъезда, взгляды были настороженными и оценивающими. Никто не спешил заговорить первым.
Эри, не дожидаясь и не оборачиваясь, поднялась на две бетонные ступеньки и обратилась к ближайшему человеку – мужчине лет сорока в темной ветровке, который стоял, прислонившись плечом к дверному косяку.
– Подскажите, пожалуйста, что происходит, где все?
Кику дернулась вперед, чтобы перехватить ее за локоть и оттащить обратно, обсудить сначала, стоит ли вообще привлекать к себе внимание в такой компании, но пальцы схватили пустоту, а слова уже прозвучали и повисли в воздухе. Несколько пар глаз лениво скользнули по ним, задержались на пару секунд, оценивая усталые лица и отсутствие какой-либо явной угрозы, а затем так же лениво отвелись в стороны, потеряв всякий интерес.
– Новички...
– В смысле «новички»? Что вы имеете в виду? – Эри повернула голову в сторону звука, но ответа не последовало.
– Эри, не стоит, нам не ответят, – Кику тронула ее за плечо и слегка потянула назад.
Подруга посмотрела на нее с непониманием, губы приоткрылись, но она так ничего и не сказала, только молча кивнула и позволила увести себя чуть в сторону, к столу, который стоял у стены справа от входа. На столе лежали смартфоны – несколько штук, разложенных ровным рядом, все одной модели, с темными экранами и без каких-либо опознавательных чехлов или наклеек. Кику протянула руку и взяла ближайший, провела пальцем по экрану, и тот неожиданно загорелся мягким белым светом.
Внезапно из динамика раздался женский голос: «Регистрация успешно завершена». Кику вздрогнула и чуть не выронила телефон. На экране проявилось изображение игральной карты – пятерка пик.
– Пятерка пик? Мы будем играть в карты? – Эри заглянула ей через плечо и нахмурилась.
– Привет, девчули, – раздалось сбоку.
К ним приблизился мужчина лет тридцати с небольшим. Он улыбался уголком рта.
– Первый раз играете? Со старта вам скажу, что лучше держаться вместе, так у нас будет больше шансов на выживание, а там посмотрим, может, и начнем помогать друг другу.
Он сделал небольшую паузу, обвел взглядом сначала Кику, потом Эри, задержавшись на последней чуть дольше, чем следовало бы, и продолжил уже громче, явно рисуясь перед остальными, кто стоял поблизости и мог его слышать:
– В честь нашего с вами сотрудничества я немного расскажу суть игр, чтобы мы были друг другу полезны. Пики – это физические игры, где придется бегать, драться и вообще напрягать мышцы. Бубны – игры на сообразительность, головоломки всякие. Трефы – командные, там нужно работать вместе, иначе никак. А вот червы… – он растянул последнее слово и нехорошо усмехнулся. – Ох, это самые жаркие игры. На предательство и разбивание сердец, в прямом и переносном смыслах.
Кику стояла, скрестив руки на груди, и чувствовала, как от одного его присутствия ей хочется отойти на пару шагов назад, увеличить дистанцию, поставить между ними что-то физическое – стол, стену, что угодно. Он явно не был их союзником, и принимать от него любую информацию означало бы оказаться в негласном долгу, за который потом попросят расплатиться чем-то, что им точно не понравится.
– Что означают цифры на картах? – спросила Эри.
– Сложность.
Голос пришел из темного угла подъезда, из того места, куда почти не добивал свет ни от фонаря с улицы, ни от экранов телефонов. Кику резко развернулась всем корпусом, вглядываясь в густую тень у стены, и только через несколько секунд смогла различить фигуру. Там, прислонившись спиной к стене и засунув руки в карманы толстовки, стоял молодой человек невысокого роста, стройного телосложения, которое угадывалось даже под свободной одеждой. На голову был накинут капюшон светлой толстовки, и в сочетании с густой тенью он почти полностью скрывал лицо, оставляя видимыми только нижнюю часть подбородка и несколько светлых прядей, выбившихся из-под ткани. Парень поднял голову ровно настолько, чтобы лениво обвести взглядом всех собравшихся, ни на ком не задерживаясь дольше секунды, и снова опустил глаза, словно происходящее его не особенно занимало, но и уходить пока не собирался. Держался он особняком, и Кику отметила про себя, что рядом с ним никто не стоит – другие люди подсознательно оставили вокруг него пустое пространство радиусом в пару метров.
Она уже набрала воздух в легкие, чтобы задать ему вопрос, как тот самый женский голос снова зазвучал из динамика телефона, и все вокруг замерли, вслушиваясь.
Игра: «Догонялки».
Сложность: пятерка пик.
Ограничение по количеству игроков: тринадцать. Ограничение по времени: двадцать минут.
Правила игры: участникам дано двадцать минут для того, чтобы занять позиции. По истечении времени в комплекс войдет водящий, который будет ловить игроков. В комплексе есть незапертая комната, которая является безопасной зоной.
Игра завершена, если игрок находит и касается безопасной зоны в течение отведенного времени. Игра завершается, если истекает время или водящий убивает всех игроков. Периметр здания заминирован, и по истечении отведенного времени сработает детонатор.
Игра началась!
***
Над ухом просвистела пуля, звук был настолько близким и резким, что Кику инстинктивно пригнула голову к плечам, хотя разум понимал: если бы летело прямо в нее, она бы уже ничего не услышала. Они неслись вниз по лестничным пролетам, перепрыгивая через две-три ступеньки, хватаясь за перила только для того, чтобы не упасть на поворотах. В голове Кику билась одна мысль: не надо было сюда идти, надо было сначала осмотреться снаружи, изучить здание, понять, кто внутри и чем это пахнет, а не лезть в освещенный подъезд, как мотылек на лампу.
– Кику, мы умрем?! – голос Эри срывался на визг, дыхание было рваным и поверхностным, она бежала позади и постоянно спотыкалась о собственные ноги. – Какая еще дверь, какая безопасная зона? Почему в нас стреляют? Скажи, что это сон! Кику, ну скажи же!
Девушка резко остановилась, развернулась, схватила подругу за плечо, втащила в ближайшую нишу между лестничным пролетом и стеной и зажала ей рот ладонью. Под пальцами она чувствовала мокрую от слез кожу, горячее дыхание и мелкую дрожь, которая сотрясала все тело Эри от подбородка до коленей.
– Замолчи, прошу тебя! – зашептала она прямо в ухо подруге, почти касаясь губами ее волос. – Я не знаю! Я ничего не знаю, кроме того, что нам лучше сделать так, как сказано, иначе получим пулю в лоб, как тот мужчина наверху! Ты хочешь жить?
Эри всхлипнула, несколько раз быстро моргнула, размазывая слезы по щекам, и неуверенно кивнула, не пытаясь убрать ладонь Кику со своего лица.
– Тогда давай за мной.
Кику убрала руку, развернулась и двинулась дальше, уже не бегом, а быстрым, пригнувшимся шагом. Эри всегда была слишком мягкой для этого мира, она плакала, когда в детстве случайно раздавила божью коровку, и потом неделю не могла спокойно спать, а однажды устроила истерику из-за того, что в ее комнату залетела крупная ночная бабочка и билась о потолок. Сейчас ее сознание явно не справлялось с происходящим, оно металось между паникой и попыткой убедить себя, что все это сон, и от этого Эри становилась еще более неуклюжей: она спотыкалась на ровных ступеньках, оглядывалась через каждые три секунды и замирала на полпути, услышав очередной выстрел этажом выше. Кику несколько раз дергала ее за рукав, шипела сквозь зубы «соберись», но толку было мало.
Они пробежали по длинному коридору очередного этажа, дергая за каждую ручку подряд.
– Закрыто. Закрыто. Закрыто! Да где эта чертова безопасная зона?! – Кику ударила кулаком по ближайшей двери и тут же пожалела об этом, потому что звук разнесся по пустому коридору эхом.
Сверху, этажом выше, раздался короткий женский вскрик, который тут же оборвался, и наступила тишина. Она схватила Эри за плечо и вжала ее в стену, прижалась сама, вдавливая спину в бетон, и замерла, стараясь даже дышать через раз. Водящий был прямо над ними, она слышала его шаги. Он не прятался, не крался, а просто шел по коридору, и после каждого третьего или четвертого шага раздавался выстрел, а за ним звук падающего тела. Жалости в этих шагах не было, как и сострадания.
Кику прислушалась: шаги сместились в сторону боковой лестницы, стали глуше, удалились на несколько метров, и тогда она медленно выдохнула, расслабляя сведенные судорогой плечи. Эри рядом дышала часто и поверхностно, ее зрачки были расширены настолько, что радужки почти не осталось видно, а пальцы вцепились в руку Кику. Девушка уже собиралась шепотом сказать ей, что сейчас они аккуратно переместятся в другой конец коридора, как вдруг почувствовала на своей спине чужой взгляд.
Она медленно подняла голову и посмотрела вверх, через пролет лестницы, на этаж выше. Там, облокотившись на перила и свесив одну руку вниз, стоял тот самый парень в белом капюшоне. Вокруг него гремели выстрелы, кто-то кричал двумя этажами ниже, по стене напротив него медленно расползалось темное пятно от чьей-то крови, а он стоял, сунув одну руку в карман толстовки, и смотрел на Кику с уверенностью, что с ним ничего не случится, либо просто не придает значения собственной жизни.
«Ты либо бессмертный, либо сумасшедший.»
Водящий уже возвращался по коридору. Эри буквально пригвоздило к полу, она сидела, вжавшись спиной в стену, и смотрела перед собой остановившимся взглядом, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Кику рванула ее за воротник, почти волоком подняла на ноги и толкнула в сторону угла коридора, за которым начинался спуск на следующий этаж.
Они побежали. Воздух в легких горел, горло саднило от частого дыхания, перед глазами плыли круги, но Кику продолжала тащить Эри за собой, чувствуя, как та спотыкается и почти висит на ее руке. Еще немного, еще пара метров до поворота, и они свернут за угол, уйдут с линии огня, выиграют несколько секунд. Кику почти влетела в стену на повороте, ударилась плечом, но удержалась на ногах, протащила Эри за собой и остановилась только тогда, когда они оказались в небольшом закутке у начала лестницы. Она согнулась пополам, уперлась ладонями в колени и попыталась отдышаться, но сердце колотилось где-то в горле, а легкие, казалось, уменьшились вдвое и отказывались наполняться воздухом до конца.
– Эри, секундная передышка и бежим на лестницу, – выдохнула она, не поднимая головы.
Ответа не последовало.
– Ты слышишь меня?
Тишина.
Кику выпрямилась и повернула голову вправо, туда, где только что стояла Эри. Та сидела на полу, прислонившись спиной к стене и неестественно запрокинув голову назад, так что подбородок смотрел в потолок. Из уголка ее приоткрытого рта вытекала тонкая струйка слюны, смешанной с кровью, и по щеке медленно скатывалась розовая слеза, оставляя за собой мокрый след на бледной коже. На груди, чуть ниже левой ключицы, расплывалось темное пятно, которое с каждой секундой становилось все больше, пропитывая светлую ткань кофты.
Кику перестала слышать что-либо вообще – ни выстрелов, ни шагов водящего, ни собственного дыхания. В ушах стоял только звон, как от удара по голове. Она смотрела на Эри и не могла отвести взгляд, а перед глазами сами собой проносились обрывки последних десяти лет: вот они впервые остаются ночевать друг у друга и до утра шепотом рассказывают страшилки под одеялом, вот сидят на заднем сиденье школьного автобуса и делят одни наушники на двоих, вот Эри рыдает у нее на плече из-за мальчика, который не ответил на признание, вот они вместе открывают конверты с результатами вступительных экзаменов и орут от радости на всю улицу. Эри всегда смотрела на мир широко раскрытыми глазами, в которых плясали солнечные зайчики даже в самый пасмурный день, и Кику привыкла, что этот свет всегда где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоит только позвать.
Теперь свет погас. Глаза Эри смотрели в потолок и ничего не видели, зрачки застыли в одной точке и больше не двигались. Кику чувствовала, как внутри у нее что-то ломается с треском. Ей захотелось закричать на Эри, схватить ее за плечи и встряхнуть, сказать, чтобы прекращала эти дурацкие шутки, что сейчас не время и не место, что им надо бежать дальше и искать эту проклятую дверь.
«Пожалуйста, вставай, нам надо бежать. Ты же жива, это не твоя кровь. Водящий уже здесь, Эри, мы должны выбраться отсюда. Вместе.»
Она не ответила бы, даже если бы хотела. Слезы потекли сами собой, без всхлипов и рыданий. Кику протянула руку к лицу Эри, коснулась пальцами ее щеки – кожа была еще теплой, мягкой, и это обманывало, давало ложную надежду на то, что рана не смертельная, что еще можно успеть, вытащить, донести до выхода. Она же будущий врач, она должна знать, что делать, у нее есть руки и голова на плечах, надо только остановить кровотечение, перевязать, поднять на ноги и бежать.
«Мы же всегда побеждали. И сейчас победим. Держись, я рядом.»
Над головой раздался щелчок перезаряжаемого оружия, не оставляющий времени на прощание. Кику подняла глаза и увидела водящего в паре метров от себя, он стоял в конце коридора и смотрел прямо на нее сквозь прицел. Дальше тело сработало быстрее разума: девушка кувырком ушла вбок, перекатилась через плечо, больно ударившись локтем о бетонный пол, и оказалась у него за спиной прежде, чем тот успел нажать на спуск. Выстрел грохнул в стену позади нее, осыпав осколки штукатурки.
Водящий развернулся и выпустил еще одну очередь, но Кику уже метнулась в противоположную сторону, вжалась в угол за бетонным выступом балкона и почувствовала, как пули вгрызаются в бетон в сантиметрах от ее плеча, выбивая мелкую крошку. Она рванулась бежать к лестнице, но тяжелая рука сомкнулась на ее лодыжке и дернула назад, опрокидывая на пол лицом вниз. Подбородок встретился с бетоном, во рту появился металлический привкус крови из прокушенной губы.
Кику перевернулась на спину и увидела прямо над собой лицо водящего. Встретившись с ним взглядом, она боковым зрением поймала неподвижные глаза Эри, все еще смотрящие в потолок, и внутри нее что-то взорвалось. С криком, который шел не из горла, а откуда-то из самой глубины, где до этого момента жили только терпение и попытки всем угодить, Кику рывком поднялась, схватилась за ствол его оружия и рванула на себя, выкручивая из пальцев. Водящий не ожидал такого напора и на секунду потерял равновесие, а она уже била его локтем в лицо, коленом в живот, кулаком в основание шеи – куда придется, не целясь, не думая о последствиях, просто выплескивая наружу всю ту ярость, отчаяние и ненависть, которые скопились в ней за годы молчаливого согласия с чужой волей и за последние несколько минут, превратившие ее жизнь в руины.
Он выхватил нож. Кику увидела блеск лезвия в тусклом свете за мгновение до того, как почувствовала жгучую, разрывающую боль в левом предплечье. Нож прошел длинной дугой от основания большого пальца почти до локтя, вспарывая кожу и оставляя за собой красную полосу, которая тут же начала набухать и сочиться.
Дальше воспоминания обрывались. Мозг, защищаясь от того, что не в силах переварить, аккуратно стер последние минуты той схватки, оставив только белый шум и темноту, из которой Кику вынырнула уже снаружи, на мокром асфальте, под дождем, с кровоточащей раной на руке и полной пустотой внутри.
Сейчас, лежа в своей постели под одеялом, натянутым до самого подбородка, она смотрела в темный потолок и не чувствовала почти ничего. Порез на руке болел, повязка слегка давила. Плакать больше не хотелось, слезы кончились там, на бетонном полу рядом с Эри. Кику натянула одеяло на голову, свернулась калачиком, поджав колени к груди, и закрыла глаза, все еще цепляясь за последнюю надежду на то, что утром она проснется в своей обычной жизни, а все случившееся окажется просто слишком реалистичным кошмаром, который выветрится из памяти через пару часов после пробуждения.
Примечание по тексту:
Эри (с яп.) - «Счастливый приз»