Против правил // Турбо

Но тишина длилась недолго. Не успела я даже открыть рот, как дверь за спиной Вахита снова распахнулась с оглушительным стуком, и внутрь палаты влетел настоящий, сметающий всё на своем пути ураган.

— Где моя Кира?!

— Лерка! — визгнула я на всю палату, забывая про швы, и счастливо, во весь рот улыбнулась.

Она, со слезами на глазах, в секунду преодолела расстояние до койки, упала перед ней на колени и судорожно схватила мои ладони в свои, горячие и дрожащие:

— Родная моя, как же я соскучилась! — запричитала она, и её голос сорвался на всхлип. — А как я переживала из-за тебя, ты бы знала! Слава Богу, что ты цела, что ты нашлась... Боже, ты вообще представляешь, сколько всего ты пропустила?! Сколько тут произошло?!

Я тихонько рассмеялась, чувствуя, как по щекам снова ползут слезы — но теперь уже от абсолютного, бескрайнего счастья:

— Да, Лер, знаю... Но мне там, поверь, тоже не скучно было.

Лера всхлипнула, на секунду зажмурившись, а потом резко сделала шаг назад, собираясь скинуть с плеч куртку. Из-за слёз и переполнявших ее эмоций она вообще не смотрела по сторонам, и со всего размаху врезалась спиной в кого-то, кто стоял прямо у нее за спиной.

Ее повело в сторону, но сильные руки инстинктивно перехватили её за плечи, помогая удержать равновесие.

— Аккуратней, — раздался тихий, до боли знакомый хрипловатый голос.

Лера испуганно вскинула голову, оборачиваясь, и слова застряли у нее в горле. Все звуки в палате будто разом выключили.

Перед ней стоял Вахит.

Они не виделись два долгих года. Два года обид, глупых ссор и недопониманий схлопнулись в одну секунду. Вахит смотрел на неё сверху вниз — взмыленный, с потемневшим от усталости взглядом, а теперь ещё и абсолютно оглушённый её внезапным появлением. Его пальцы судорожно, почти неосознанно сжались на ткани ее кофты, словно он проверял, не чудится ли она ему после двух лет полной тишины. Лера замерла, переставая дышать, и просто смотрела в его глаза, от которых когда-то уехала на другой конец страны.

И в эту тяжелую паузу дверь палаты, которая все еще оставалась приоткрытой, толкнули снаружи.

Внутрь уверенным, спокойным шагом зашел Дима. Он сразу оценил обстановку. Не говоря ни слова, он подошёл ближе, мягко, но собственнически положил ладонь Лере на плечо, слегка утягивая ее назад, за себя, и тем самым заставляя руки Вахита соскользнуть с ее тела.

— Все нормально, Лер? — негромко спросил Дима, и его прямой, холодный взгляд остановился на Зиме.

В ту же секунду выражение лица Вахита изменилось. Шок от встречи с Лерой мгновенно перерос в глухую, обжигающую ярость. Он узнал его. Того самого Диму, к которому когда то ревновал, и который теперь стоял здесь, в больнице, рядом с его Лерой. Желваки на лице Вахита заходили ходуном, кулаки инстинктивно сжались в карманах олимпийки, а взгляд стал таким, будто он готов был убить парня прямо на месте.

Воздух в палате стал настолько тяжелым, что казалось еще секунда, и начнется драка. Дима продолжал спокойно держать руку на плече Леры, а Вахит едва сдерживался, чтобы не разбить ему лицо прямо здесь. Валера на стуле уже начал медленно подниматься, готовый если что встать между ними, но парни даже двинуться не успели. В коридоре раздались тяжелые шаги.

В палату зашел мужчина. Папа, которого я столько лет считала погибшим. Но сейчас в нем не было ничего от ледяного криминального босса — передо мной стоял просто глубоко потрясенный отец. Он замер у порога, и его взгляд, полный дикого, животного испуга, мгновенно прирос ко мне. На Диму, Леру и Вахита он даже не взглянул — для него в этой комнате в секунду перестали существовать вообще все.

Он медленно, будто боясь, что я растаю как мираж, подошел к моей кровати. Лицо его осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Сильвестр смотрел на мои белые бинты, на бледную кожу, и я видела, как тяжело, судорожно ходит его грудная клетка. Ему было адски, невыносимо больно. Столько лет разлуки и глухой вины за то, что оставил, скрывался, не защитил — все это сейчас отразилось в его глазах. У него дрогнули губы, он хотел что-то сказать, но голос подвел его, сорвавшись на тяжелый, рваный выдох.

Мужчина опустился на край моей постели, бережно, едва касаясь, протянул большую, подрагивающую ладонь и аккуратно накрыл мои пальцы. Его рука была ледяной.

— Кира... Дочка, — негромко, с такой глухой, выстраданной хрипотой произнес он, что у меня пережало горло. Он заставил себя выговорить это, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде была такая мольба о прощении, какую я никогда ни у кого не видела. — Прости меня... Слышишь? Прости, что не успел. Не уберег.

Он сжал мою ладонь чуть сильнее, и я почувствовала, как его всего мелко трясет. Человек, который управлял огромными делами, сейчас сидел передо мной, раздавленный тем, что его единственный ребенок чуть не погиб.

— Я когда узнал... — Сильвестр сглотнул, подбирая слова, и на секунду зажмурился, справляясь с подступившим комком. — Думал, все. С ума сойду. Вадим клялся мне, что ты и близко к этой пацанской грязи не подойдешь. Клялся, что ты в безопасности...

Где-то сбоку Валера инстинктивно сделал шаг вперед, загораживая меня, но отец даже головы не повернул в его сторону. Его голос стал тише, но в нем прорезалась глухая, опасная ярость — ярость отца, чьего ребенка обидели:

— Желтый ответит за каждый твой шрам, Кира. Все они ответят, кто до тебя дотронуться посмел. Больше я тебя ни на минуту не оставлю. Забираю я тебя отсюда. В Питер поедем, к лучшим врачам. Мои люди круглыми сутками охранять тебя будут, волосок с головы не упадет.

Я смотрела на мужчину, державшего мою руку, и земля уходила у меня из-под ног. В голове набатом стучала одна единственная мысль: «Он жив. Мой отец жив». Столько лет пустых надежд, столько лет детских слез в подушку и глухой обиды на судьбу — и вот он сидит на краю моей кровати.

Внутри меня в этот миг боролись два совершенно разных чувства. С одной стороны, мне безумно, до дрожи хотелось выдернуть свою ладонь, накричать на него, спросить, где он был все эти проклятые годы, почему заставил верить в свою смерть. Обида выжигала грудную клетку изнутри.

Но с другой стороны... когда я видела, как этот взрослый, сильный мужчина едва сдерживает слезы, как дрожат его пальцы и сколько искренней, неприкрытой боли в его глазах, вся моя злость куда-то улетучивалась. Мне стало страшно от того, насколько сильно он за меня перепугался. Этот человек действительно винил себя во всем.

Я хотела что-то ответить ему, сказать, что никуда не поеду, или, наоборот, просто спросить, как так вышло, но слова застряли в горле, когда между нами вырос Валера.

— Никуда она с вами не поедет, — хмуро и резко перебил его Валера, делая еще шаг вперед. Он едва держался на ногах после бойни, весь в синяках, но в его глазах не было ни капли страха. — Вы ее много лет назад бросили. А мы ее из-под пуль доставали.

Сильвестр медленно, тяжело повернул к нему голову. И в палате снова повисла звенящая, опасная тишина. Он окинул Валеру долгим, изучающим взглядом, задерживаясь на его сбитых костяшках и синяках.

— Я знаю кто ты, — тихо, но так, что у меня внутри все сжалось от нехорошего предчувствия, произнес отец. — Пацан из Универсама. Турбо. Ты вытащил её из-под обстрела, и за это я тебя не трону. Скажу больше — я перед тобой в долгу. Но не вздумай решать, что лучше для моей дочери. Ты уличный мальчишка, Валера. Сегодня ты ее спас, а завтра из-за твоих разборок ее закопают. Ты такой жизни для неё хочешь? Больничных коек и пуль в бок?

Валера сжал зубы так, что на щеках заходили желваки. Я видела, как его пальцы судорожно вцепились в край куртки. Слова отца попали в самую больную точку Турбо — ведь он и сам, наверное, винил себя в том, что не уберег меня.

— Валер... — тихо, едва слышно позвала я, чувствуя, как паника подступает к самому горлу.

На этом моменте советую включить песню: Him & l.

Турбо сделал глубокий вдох, переводя взгляд на меня — на мои дрожащие губы, на швы, на слезы, которые застилали глаза. И в его лице что-то окончательно переломилось. Вся эта пацанская гордость, все уличные понятия — все отошло на задний план. Осталось только главное.

— Да, я уличный, — глухо, но твердо начал Валера, снова поворачиваясь к отцу. Его голос больше не дрожал, он звучал как натянутая струна. — И жизнь у меня хреновая, и косяков за мной выше крыши. Но я люблю ее. Слышите вы? Люблю.

В палате кажется, даже приборы перестали пищать. Вахит у двери замер, Лера с Димой притихли, а у меня сердце пропустило удар. Валера никогда, никогда не говорил этих слов вслух так открыто, при всех, тем более перед человеком, который мог стереть его в порошок.

— Два года, — Валера сделал шаг ближе к кровати, почти вплотную приближаясь к Сильвестру, и в его глазах загорелся тот самый бешеный, упрямый огонь. — Два года я засыпал и просыпался с мыслью, где она. Жива ли. Я всю Казань раком поставил, пока ее искал. Я землю жрал, сука, выл по ночам, потому что думал, что потерял ее насовсем. И сейчас, когда она здесь, когда я ее из этого ада на руках вынес... вы думаете, я ее вам отдам?

Он резко качнул головой, и на его шее вздулись вены.

— Хрен там. Больше я ее никому не отдам. Ни вам, ни Желтому, ни Таганским. Ей пуль в бок хватило? Так я теперь за нее сам пулю поймаю, если надо будет. Я зубами за нее глотки рвать буду, но она останется со мной. Потому что без нее меня нет. Она моя. И решать она будет сама.

Валера тяжело дышал, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели еще сильнее. Он выдал все, что копилось в нем два долгих года, всю свою выстраданную, злую и отчаянную любовь. Ему было плевать на авторитет Сильвестра, на его деньги, на его людей за дверью.

Я смотрела на его широкую, надежную спину, и у меня внутри все перевернулось. По коже пробежала крупная, горячая дрожь. В этот самый миг, глядя, как он закрывает меня от папы словно непробиваемая каменная стена, готовый в одиночку воевать со всей вселенной ради нас двоих, я окончательно все поняла. Это не было просто подростковой влюбленностью или уличным романом. Это было то самое, настоящее, что случается один раз в жизни. Я поняла, что с этим человеком я пройду через любой ад, через любые пули и разлуки. Я буду с ним до самого конца, до последнего своего вздоха, пока смерть не разлучит нас. И если ради этого придется пойти против всего мира — я пойду не задумываясь.

Сильвестр молчал. Он медленно поднялся со своего места, выпрямляясь во весь рост, и теперь они с Валерой стояли лицом к лицу — два тяжелых, упрямых характера, готовых стоять до конца. Отец долго, немигающим взглядом смотрел в глаза Турбо, пытаясь найти там хотя бы каплю страха или блефа. Но Валера не отвел глаз ни на миллиметр.

Наконец, отец медленно перевел взгляд на меня. В его глазах, помимо боли и вины, сейчас читался сложный, тяжелый выбор. Он ждал, что скажу я.

Я сглотнула подступивший к горлу комок, заставляя себя дышать глубже, и аккуратно, стараясь не тревожить раненый бок, приподнялась на локтях. Сил было мало, но голос должен был прозвучать твердо, чтобы ни у кого в этой палате не осталось иллюзий.
Я перевела взгляд с широкой спины Валеры на бледное, застывшее лицо отца.

— Пап... — тихо, но отчетливо произнесла я, и это забытое слово непривычно обожгло губы.

Валера заметно вздрогнул от моего голоса, но с места не сдвинулся, продолжая закрывать меня собой. Сильвестр же медленно перевел свой тяжелый, выстраданный взгляд на меня, ловя каждое мое движение.

— Я рада, что ты жив. Правда рада, — я сделала короткую паузу, борясь с подступающими слезами обиды и жалости. — Мне нужно столько всего тебе сказать, столько спросить... И я не отказываюсь от тебя. Но в Москву я не поеду. И прятать меня по углам под охраной твоих людей не нужно.

Отец нахмурился, в его глазах мелькнуло желание возразить, но я упрямо качнула головой, перебивая его попытку заговорить:

— Послушай меня. Много лет назад ты ушел, спасая свою жизнь, и оставил меня. А эти парни, Универсам, Вахит... Валера... они стали моей семьей. Когда мне было некуда идти, они делились последним. Когда в меня стреляли — Валера не сбежал. Он вытащил меня из этого ада на себе, рискуя собственной головой.

Я протянула руку вперед и мягко, но уверенно коснулась пальцами руки Валеры. Он тут же обернулся, и я увидела, как бешено ходуном ходят его желваки, как он напряжен. Я посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю свою бесконечную любовь и благодарность, а затем снова повернулась к отцу.

— Ты говоришь, что он уличный мальчишка, и что с ним меня закопают? Так вот знай: без него меня бы уже давно закопали. — голос сорвался, но я упрямо смахнула набежавшую слезу, не отводя взгляда от отца. — Я никуда от него не уеду. Я остаюсь в Казани, рядом с ним. Это мой выбор, пап.

Я сильнее сжала руку Валеры, чувствуя, как под моими пальцами напряглась его ладонь, и на секунду прикрыла глаза, возвращаясь в те страшные дни.

— Ты ведь не знаешь, что здесь творилось за эти два года, пока тебя не было... Ты думаешь меня просто прятали? Меня ломали, пап. По-настоящему. Меня резали, мне ломали пальцы, меня, сука, заставляли людей убивать! — на этом слове мой голос едва заметно дрогнул, и я увидела, как у отца на лице буквально застыла маска ужаса.

После этих слов Валера рядом со мной резко, судорожно втянул воздух через нос. Я почувствовала, как вся его крепкая фигура окаменела. Он медленно повернул ко мне голову, и в его глазах, всегда таких уверенных и жестких, сейчас плескалась такая дикая, разрывающая боль, будто это ему прямо сейчас заживо ломали кости. Его желваки ходили ходуном, а пальцы, вцепившиеся в край моей кровати, побелели до хруста в суставах. Он слушал про сломанные пальцы, про убийства, и я видела, как в нём закипает глухая, страшная ярость — от бессилия, что его не было рядом в тот момент.

Папа же выглядел так, будто его со всего размаху ударили в грудь. Вся его напускная ледяная уверенность криминального авторитета осыпалась, как пепел. На него было страшно смотреть: лицо побледнело, губы плотно сжались в тонкую линию, а в глазах застыла тяжелая, невыносимая вина отца, который осознал, на какой ад он обрек своего ребенка своим исчезновением. Он смотрел на мои руки, и его собственные пальцы крупно, заметно задрожали.

— И во всем этом кошмаре, — я перевела взгляд на профиль Турбо, и мой голос стал мягче, теплее, — единственным, кто собирал меня по кускам, был Валера. Каждый божий день. Он не просто спас меня вчера под пулями — он вытаскивал меня из любого дерьма, закрывал от каждого удара, от любой беды. Когда мне было невыносимо плохо, он просто садился рядом, хватал за руку и не отпускал, пока мне не становилось легче. Он собирал меня по кускам каждый раз, когда меня ломали. Он стал моим щитом, моим домом, моим воздухом.

Я перевела взгляд на профиль Валеры. Напряженный, с застывшим дыханием, он слушал меня, и я видела, как подрагивают его ресницы.

— Я люблю его, пап. Люблю так, как только раз в жизни любят. За эти года мы прошли через такой ад, который я никогда себе представить даже не могла, и выжили только потому, что держались друг за друга. Я не виню тебя за то, что тебя не было... Но сейчас ты не можешь просто взять и вырвать меня из его рук. Валера — это моя жизнь. И я его никогда, и никому не отдам.

В палате повисла такая тяжелая, гробовая тишина, что, казалось, было слышно, как кровь стучит в висках. Папа стоял, не шевелясь, и лицо его казалось серым, будто каменным. Он медленно перевел взгляд на мои руки — бледные, исхудавшие, и я увидела, как на его шее судорожно дернулся кадык. Моя правда лишила его главного оружия: его права защищать меня теперь, когда худшее со мной уже произошло. Без его ведома. Без его помощи.

Валера рядом со мной глухо, хрипло выдохнул. Он все еще не отпускал моей руки, и я чувствовала, как его крупно бьет дрожь. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде пацанская ярость медленно уступала место какому-то дикому, болезненному отчаянию. Ему хотелось прямо сейчас сорваться, найти тех, кто прикасался ко мне, и уничтожить их. Но в то же время в его глазах стояли непролитые слезы от моих слов о любви. Ему еще никто и никогда не говорил ничего подобного.

Вдруг эту звенящую, удушающую тишину нарушил громкий, прерывистый всхлип Леры у двери. Она судорожно зажала рот ладонью, разрыдавшись от моих слов.

Этот звук подействовал на всех как холодный душ. И Валера, и отец резко вздрогнули, словно очнувшись от гипноза. Они перевели взгляды на Леру, потом друг на друга, и в этот миг до них обоих наконец дошло: они стоят в больничной палате, перед остальными, и устраивают разборки совершенно не в то время и не с теми людьми.

Сильвестр закрыл глаза на секунду, тяжело сглатывая вставший в горле ком и справляясь с подступившими эмоциями. Когда он открыл их, вся его прежняя ледяная спесь криминального босса окончательно сошла. Он медленно повернулся к Турбо.

Долго, пристально посмотрел ему прямо в глаза, оценивая его уже совсем по другому — как мужчину, которого выбрала его дочь.

Отец сделал шаг вперед и протянул Валере руку.

— Раз уж назвал ее своей и вызвался глотки за нее рвать... береги ее, — глухо, с трудом выговорил Сильвестр. — Если с ее головы упадет хоть один волосок, я из-под земли тебя достану. Понял меня?

Валера выпрямился, и крепко пожал протянутую ладонь, глядя на отца прямо и жестко:

— Понял. Больше никто к ней не прикоснется. Я слово даю.

Отец коротко кивнул — пацанское слово он принял. После этого он медленно повернулся ко мне, опустился на край койки и бережно, едва дыша, наклонился. Его сухие, слегка подрагивающие губы коснулись моего лба. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и морозным воздухом.

— Я буду приходить, Кира, — тихо, с огромной отцовской нежностью и затаенной болью прошептал он мне в самую кожу. — Отдыхай, дочка.

Он поднялся, поправил пальто и тяжелыми, уставшими шагами пошел к выходу. За ним, тихо шмыгая носом, потянулась Лера, а следом двинулся и Дима с Вахитом. Перед тем как закрыть дверь, они все по очереди обернулись, бросив на меня долгие, бесконечно печальные и полные сочувствия взгляды — слова о том, через какой ад мне пришлось пройти, еще долго будут стоять у них у всех в ушах.

Дверь тихо щелкнула, закрываясь. В палате наконец-то воцарилась тишина, и мы остались вдвоем.

Валера медленно, как в тумане, повернулся ко мне. Напряжение, державшее его, рухнуло, и он обессиленно опустился на колени, накрывая мою руку своими горячими ладонями.

— Кира... — прошептал Валера, крепче сжимая мою ладонь. — Прости меня. Прости, что не нашел раньше, что не помог, что меня не было рядом... Что не уберег.

По его щекам, прямо по ссадинам, потекли слезы. Сердце сжалось от вида плачущего Валеры.

Превозмогая тянущую боль в боку, я кое-как присела на постели и тяжело сглотнула вставший в горле ком.

— Валер, послушай меня, — серьёзно сказала я, мягко коснувшись пальцами его мокрой щеки, и он поднял на меня взгляд. — Ты ни в чем не виноват, слышишь? Раз так случилось, значит, нам нужно было через это пройти. Со мной все будет в порядке. Главное — мы живы, и мы рядом. А остальное ерунда.

Он шмыгнул носом, криво улыбнулся сквозь слёзы и посмотрел на меня с такой бесконечной, щемящей любовью, от которой по телу разлилось тепло.

— Принцесса, если б ты знала, насколько сильно я в тебя влюблен...

— Если честно... догадываюсь, — я шутливо выгнула бровь, хотя у самой сердце готово было выпрыгнуть из груди от сумасшедшего счастья. — Ты так громко орал об этом на всю больницу, что по-моему, даже медсестры притихли. Но знаешь.. я в тебя кажется тоже.. самую-самую малость.

Валера тихо фыркнул, качая головой, и привычным жестом легонько щелкнул меня по носу. Взгляд его оставался невероятно теплым, родным.

— Но если ты сейчас наконец меня не поцелуешь, — добавила я с задорной улыбкой, — полетишь обратно к своим пацанам в качалку.

Валера тихо, хрипло рассмеялся впервые за эти бесконечные, похожие на кошмар сутки. Тяжелое напряжение в его широких плечах окончательно исчезло.

— Никуда я не полечу, принцесса, — выдохнул он прямо мне в губы, бережно притягивая меня к себе. — Я теперь вообще никуда от тебя не уйду.

Он подался вперед и наконец-то прижался к моим губам — трепетно, до дрожи аккуратно, словно боялся сломать. В этом поцелуе была вся та отчаянная, накопленная за два года разлуки любовь, которую мы оба так долго прятали от этого мира. И я, напрочь забыв про ноющий бок, крепко обняла его за шею и ответила ему, точно зная: теперь мы со всем справимся.