Глава 4. Между домом и тайной.
Наконец-то наступили новогодние каникулы. Больше никаких экзаменов, списков, репетиций и беготни. Впервые за долгие недели можно было выдохнуть.
Хотя внутри меня всё равно сидела тяжесть.
Я уехала в Олбери — маленький городок в паре часов от Чикаго. Дом, где я выросла. Здесь всё пахло тишиной и ванилью, а не перегаром и фейерверками. Здесь никто не знал, что я сделала.
Мама встретила меня на пороге с объятиями. Она — учитель в местной школе, и в её глазах всегда было то терпение, которое умеет успокоить даже самых трудных детей.
Отец, инженер, ворчал во дворе, пытаясь заставить светящегося оленя стоять прямо:
— Эти пластиковые рожи никогда не держатся, — ругался он, и я впервые за несколько дней засмеялась.
Я помогала маме украшать ёлку, пекла печенье, каталась с кузенами с горки. Смотрела «Один дома» и делала вид, что всё хорошо.
И почти верила в это.
***
Вечером мы сели за праздничный стол. Запах запечённой индейки, салатов, корицы и мандаринов смешивался в воздухе. Мама улыбалась, папа рассказывал истории о работе, кузены спорили, кто получит больше подарков.
— С Новым годом, моя девочка, — сказала мама, обнимая меня за плечи. — Пусть он будет тёплым. Без всяких там... драм.
Я рассмеялась — впервые искренне.
— Постараюсь, мам.
Отец поднял бокал шампанского:
— За то, чтобы этот год был без поломанных гирлянд и сломанных сердец.
Все засмеялись, а у меня к горлу подкатил ком. Я быстро сделала глоток, чтобы спрятать его.
Я чувствовала стыд: они смотрели на меня с любовью и верой, а я молчала о том, что натворила. Я сидела в своём «идеальном» доме и пыталась отвлечься — разговорами, смехом кузенов, запахом корицы. Но внутри всё равно горело одно слово: предательница.
Ровно в полночь телефон мигнул.
Джек [00:01]:
Прости меня. Я люблю тебя. С Новым годом.
Я сжала губы. Его слова были пустыми, как обёртка от подарка без содержимого.
И тут — ещё одно уведомление.
Незнакомый номер:
"С Новым годом, малинка."
Малинка?.. У меня даже сердце на секунду остановилось. Конечно же, Макс.
Я смотрела на экран, будто сообщение могло исчезнуть, если я достаточно долго моргну.
Почему «малинка»? Не из-за губ — красная помада на вечеринке была у Фиби, не у меня. Может, из-за щёк после слёз — горели так, будто по ним провели ягодным соком. Или из-за моего смеха, рваного, между всхлипом и поцелуем. Но я знала одно: это слово не про нежность. В нём липкость. Будто меня можно положить на ладонь и попробовать на вкус. Я не десерт. И уж точно не его.
И всё равно я ответила.
"С Новым годом."
Сухо. Без смайлов. Как будто между нами ничего не было.
Я выдохнула, заблокировала экран. Но, конечно, не забыла.
Фиби прислала кружочек: смех, собака, огни Чикаго. Она родилась там, и этот город был её сценой. Даже через экран казалось, что она сияет.
Эмили прислала фото праздничного стола. Её дом был далеко, в пяти-шести часах от Чикаго. Даже в окружении семьи её голосовые звучали твёрдо, как всегда.
А я сидела в Олбери и пыталась дышать.
Я смотрела на маму и папу, на мерцающие гирлянды и смех за столом и понимала: здесь безопасно. Здесь никто не спросит, где я была в новогоднюю ночь.
Я всеми силами старалась отвлечься. Смеялась над шутками, помогала маме разливать шампанское, слушала истории отца. Но вина сидела внутри, как камень.
Каждый раз, закрывая глаза, я снова видела Фиби.
И Макса.
И знала: от себя не убежишь.
***
Возвращение в кампус было как холодный душ. После уюта Олбери, запаха корицы и смеха семьи общежитие встретило меня серыми стенами, скрипящими дверями и тишиной коридоров. Всё казалось прежним, но я уже была другой.
Я стояла в своей комнате, в руках чемодан. На столе — аккуратно уложенные белые розы. Карточка с одним словом:
«Прости».
Джек.
Я смотрела на них несколько секунд. Когда-то я бы расплакалась от счастья. Теперь во мне не было ничего, кроме усталости. Я подняла букет и без колебаний опустила его в мусорное ведро.
— Цветами не выкупить то, что ты сломал, — пробормотала я вслух и вдруг почувствовала странное облегчение.
Я переоделась в старый свитшот и пижамные штаны с клубничками. Впервые за долгое время мне захотелось спрятаться в простоте. Никаких платьев, никакого блеска. Только я, ткань и тёплый плед.
Написала Нейту:
«Приходи. Ужастик и попкорн, как в старые добрые?»
Ответ пришёл мгновенно:
«Уже бегу! Возьму три вида вредной еды. А ты — обещай психологическую стабильность.»
Я усмехнулась. «Увы, склад пуст.»
Через двадцать минут Нейт ввалился с пакетом, от которого пахло карамельным попкорном и пиццей.
— Та-да! Я принёс кино, еду и своё остроумие. Что из этого выбираешь?
— Еду, — без раздумий ответила я. — Остальное оставь себе.
Мы устроились на полу, укрылись пледами, включили какой-то абсурдный фильм про зомби на Рождество. Это было идеально: глупость, которая отвлекала от реальности.
— Ну как каникулы? — спросил он, жуя попкорн.
— Лучше, чем могли быть, — пожала я плечами.
— А Джек? — в голосе Нейта скользнула тень.
— Прислал цветы, — ответила я спокойно. — Я их выбросила.
Нейт поднял воображаемый бокал:
— За мусорные корзины. Лучшее место для его роз.
Мы рассмеялись, и на минуту я почти почувствовала себя лёгкой. Почти.
Стук в дверь был уверенным и громким.
— О, это явно не пицца, — протянул Нейт и пошёл открывать.
На пороге стоял Макс.
Нейт застыл, вытаращив глаза.
— Охренеть... — прошептал он. — Это что, новый уровень хоррора? Зомби, маньяки и теперь ещё ты?
Макс даже бровью не повёл.
Нейт кашлянул, попытался сохранить достоинство и выдал:
— Ладно, у меня... эм... утюг включен. Если не выключу — вся общага сгорит к чертям. Так что, Кэсс, держись! — Он хлопнул меня по плечу и, едва не споткнувшись, выскочил в коридор.
Я осталась одна. С Максом.
Он вошёл без приглашения. В руках держал маленькую коробочку, положил её на стол.
— Ты потеряла, — сказал он коротко.
Я открыла крышку и замерла. Мой браслет. Серебро с подвеской-сердцем. Я даже не заметила, что он исчез, забыла о нём.
— Я... даже не знала, что его нет, — выдохнула я.
— Ну, теперь знаешь, — спокойно сказал Макс. — Нашёл его в гостиной, под диваном. Думал оставить, но... решил, что лучше вернуть.
Он сделал шаг ближе. Его голос всё ещё звучал ровно, но глаза смотрели слишком пристально.
— Ты часто теряешь такие вещи, Кэсс?
— Нет, — я машинально сжала браслет в ладони. — Обычно нет.
Он кивнул, будто чего-то ждал. В комнате стало тесно, воздух тяжёлым.
И вдруг его голос изменился — стал ниже, тише:
— Странно. А я, наоборот, не могу потерять то, что было.
Я замерла.
Он склонил голову чуть ближе, его взгляд скользнул по моему лицу.
— Я помню каждую деталь той ночи. Как твои руки дрожали. Как ты прятала лицо у меня на плече...
— Хватит, — перебила я резко, поднимая ладонь.
Между нами повисла тишина.
— Спасибо, что вернул браслет, — сказала я ровно, подойдя к двери. — Теперь иди.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то, чего я не могла понять.
— Ладно. Но ты тоже не забудешь.
Я резко закрыла за ним дверь.
Спина прилипла к дереву, дыхание сбилось. Сердце колотилось, ладони дрожали. Паника накатила, будто всё вокруг сжималось. Я сползла вниз, уткнулась в колени и зажала голову руками.
Я не могла дышать.
Я не могла думать.
И главное — не могла отрицать: он был прав. Я не забуду.