Глава VIII. ПРОЕКТ МАРАТА
Цой отлично помнит свое серое, безрадостное детство на окраинной улицеГирина, в полуразвалившейся, еле покрытой хижине. Город был верным спутникомдетских лет Цоя. Воспоминания об унижении, о вечном раболепствесапожника-отца перед ростовщиком, владельцем соседней лавочки, переджандармом на углу улицы, перед каждым японским солдатом, перед каждымавтомобилем, изредка появлявшимся на этой окраине, до сих пор еще вызывали вдуше Цоя стыд, горечь и гнев. Бедный кореец был ничтожеством, прахом передкаждым крепким ботинком с квадратным солдатским носком или с нежнымлакированным верхом. Двенадцати лет Цой попал к своему бездетному дяде, в рисовый колхоз уозера Ханка, недалеко от Владивостока. Дядя усыновил его и определил вшколу. Первый год Цой провел в колхозе как во сне. Он все боялся, что этотсон кончится, счастье развеется, как дым, и он опять услышит стук отцовскогосапожного молотка в темной, сырой хижине, и жалобы матери на дороговизнусоевых бобов, и голодный плач младших детишек. В колхозной школе Цой скоро сделался одним из лучших учеников; потомвторой отец отправил его во Владивосток, чтобы он там еще большему научилсяи вернулся в колхоз агрономом. Но вышло иначе. Цой увлекся химией и морем. Ивот он -- химик подводной научной экспедиции и секретарь комсомольскойячейки на подлодке -- сидит сейчас в красном уголке "Пионера" и играет вшашки с розовощеким круглолицым Матвеевым, комсомольцем-водолазом. ДелаМатвеева плохи: одна шашка уже заперта, остальные очень далеки, и выручитьее вряд ли удастся. Матвеев крепко задумался, склонившись над доской. Цойтоже задумался, но совсем о другом. Его черные с чуть скошенными векамиглаза на темно-желтом длинном, чисто выбритом лице медленно обводят всехсобравшихся в отсеке красного уголка. Цой видит веселые лица, слышит смелый голос Марата, запальчиво, каквсегда, спорящего с океанографом Шелавиным. И кругом время от времени --спокойный смех, спокойный, беспечный смех. На Цоя в таких случаях часто находит какое-то странное и в то же времятревожное чувство. Он становится тогда беспокойным, каждая жилка в немнапрягается, ему все кажется, что он чего-то недоглядел, что-то упустил, чтонужно еще что-то проверить, осмотреть, укрепить хорошенько. И ему хочетсятогда напоминать всем, всем -- друзьям и товарищам, всем окружающим,--напоминать, напоминать без конца, что нельзя быть беспечными,бездумно-спокойными и уверенными, как будто нет больше опасностей кругом,как будто нет уже жандармов и ростовщиков по ту сторону границы... И еще ему в такие минуты с особой, непреодолимой силой хочется сделатьсвоей новой Родине какой-нибудь подарок, принести ей в дар что-нибудь такое,что сделало бы ее еще более мощной и неприступной и одновременно хотянемного успокоило бы его самого... Но сегодня, сидя с Матвеевым за шашками, он неожиданно почувствовал,как радостно и горячо кровь заливает ему щеки при мысли, что он набрел начудесную идею, что его тайная, как будто несбыточная мечта о подаркеначинает принимать хотя еще и смутные, но все же реальные очертания. "Если бы удалось только практически разработать эту идею..." -- думалЦой в радостном возбуждении. Море... Огромный, необъятный Мировой океан. Какон велик! Как неисчерпаемы сокровища, которые он таит в себе! Надо лишьуметь взять их у него. Звонкий голос комиссара оторвал Цоя от этих мыслей: -- Матвеев! Цой! Кончайте! -- Сдавайся, Матвеев, все равно партия проиграна. Пора начинатьзанятия. Цой так углубился в свои мысли, что даже не заметил, как в красномуголке собрался океанографический кружок, руководителем которого былШелавин. На занятия явились механики Ромейко и Козырев, уборщик Щербина, кокБелоголовый, водолаз Крутицкий, препаратор Королев, Марат Бронштейн -- все стетрадями и карандашами. В этом кружке участвовал и Матвеев. Поэтому онзаторопился и, бросив последний взгляд па доску, сдал Цою партию в явнобезнадежном положении. Он на минуту скрылся из отсека, быстро вернулся столстой тетрадью и уселся за большим, накрытым красной скатертью столом,вокруг которого сидели уже все члены кружка. Подошел к столу и Цой.Свободного места не было, и он устроился в одном кресле с Павликом. От забинтованной головы Павлика шел тонкий, чуть заметный запах йода иеще какого-то лекарства, и Цою стало жалко мальчика. Он обнял его за плечи,тепло прижал к себе, и так они сидели в глубине мягкого кресла, внимательнослушая Шелавина. Сиплым, простуженным тенорком океанограф говорил о морских течениях, омогучих реках, то теплых, то холодных, проходящих среди необъятных водокеанов и морей. Сейчас он рассказывал о том, как влияют течения на климат,на природу, на всю жизнь нашего Дальнего Востока. Холодные течения, которыенепрерывно, начиная от Берингова пролива и до Кореи, идут вдоль береговКамчатки и Приморья, делают климат этих областей Советского Союза суровым, авода у советских берегов Берингова, Охотского и Японского морей зимойнадолго замерзает. В то же время в Западной Европе, лежащей на одной широтес этими областями, климат мягкий, зимой почти не бывает морозов и снега.Море у берегов Норвегии, Британских островов, Голландии, Франции всегдасвободно ото льдов. -- А почему? -- спросил тонким голосом Шелавин, сквозь очки оглядываясидевших вокруг стола и перебирая пальцами свою редкую, взлохмаченную, какпакля, бороденку. -- Гольфштрем,-- быстро ответил Марат. По правде сказать, Шелавин задалэтот вопрос просто по привычке, не столько другим, сколько себе, чтобыпродлить удовольствие и придать немного загадочности своему рассказу. Маратиспортил ему игру, и океанограф почувствовал некоторое неудовольствие. -- Во-первых,-- сказал он,-- не говорите, Марат, "Гольфштрем". Этонеправильно. Это слово английское, и его нужно произносить "Гольфстрим".Вот. А во-вторых, вы просто повторяете старую басню, будто он настоящийвиновник мягкого климата Западной Европы. Это тоже неправильно. Гольфстримомнаука океанография называет то мощное теплое течение, которое стремительновыносится из Мексиканского залива через узкий Флоридский пролив и идет,присоединив к себе у Багамских островов Антильское течение, вдоль береговСеверной Америки до мыса Рас, до Ньюфаундлендской банки. Он течет как будтов желобе из более холодной воды, как настоящая океанская река, густо-синяя,легко различимая среди своих, если можно так выразиться, голубых берегов. Ноэта река имеет ширину от семидесяти шести километров в самом узком месте --во Флоридском проливе -- до шестисот сорока километров у Ньюфаундлендскойбанки. Ее средняя глубина достигает трехсот двадцати метров! Можете вы себепредставить такую реку? -- Речка что надо! -- согласился Матвеев. -- А знаете ли вы, позвольте вас спросить, сколько теплой воды -- додвадцати семи градусов по Цельсию на поверхности! -- сколько такой теплойводы несет эта речка? -- воскликнул Шелавин. Его водянистые, обычно прищуренные глаза теперь широко раскрылись исверкали чистым голубым пламенем, а рука с вытянутым худым и длинным пальцемвысоко поднялась. Но не успел он хоть немного насладиться интересомаудитории, как заметил подозрительное движение непоседливого Марата и тотчасже торопливой скороговоркой забросал слушателей цифрами: -- Девяносто один миллиард тонн воды в час! А? Что вы скажете по этомуповоду, позвольте вас спросить? Это даже трудно представить себе! Сравнитеэто количество воды.., ну хотя бы с Волгой. Величайшая река Европы,пересекающая поперек почти весь наш Союз, каждый час приносит в Каспийскоеморе в среднем тридцать миллионов тонн воды, то есть в три тысячи с лишнимраз меньше Гольфстрима! Понимаете? Даже все реки земного шара вместе взятыеежечасно выносят воды в двадцать два раза меньше, чем один Гольфстрим! И вотэта громада воды, -- нагретая под жарким, экваториальным солнцем Атлантики,несет с собой на север невероятное количество теплоты. Что вы можете сказатьпо этому поводу? -- Всеевропейская печка, Иван Степанович! -- воскликнул восхищенныйМарат. Шелавин мягко улыбнулся и, добродушно посмотрев на Марата, продолжал: -- Вы совершенно правы, Марат, у нас есть такая печка, но это все-такине Гольфстрим. За Ньюфаундлендской банкой Гольфстрим совершает, как говорятамериканцы, преступление: он покидает берега Северной Америки и, расширяясьвсе большим веером, круто поворачивает на восток, к Европе. Вскоре послеэтого Гольфстрим переходит в широкое медленное Атлантическое течение. Недойдя до берегов Европы, оно разбивается на две мощные струи. Одна из нихпосередине океана отделяется и под названием Канарского течения отходит кюгу, к берегам Пиренейского полуострова и Северной Африки. Там это течениеповорачивает на запад и сливается с тем самым северным экваториальнымтечением, которое под непрерывным воздействием постоянных ветров -- пассатов-- нагоняет массу теплой воды в Караибское (1) море, а оттуда -- вМексиканский залив и дает начало Гольфстриму. Таким образом, здесь как будтозамыкается круг, внутри которого, в Саргассовом море, мы сейчас находимся.Но главная струя Атлантического течения уходит на северо-восток, к западными северо-западным берегам Европы. Здесь она, потеряв по дороге много тепла,полученного ею от Гольфстрима, отдает Европе большую часть оставшегося у неетепла. Вот эта струя Атлантического течения и есть та европейская печка, окоторой вы говорили, Марат.--------------------------------------------------------------- (1)Современное название моря--------------------------------------------------------------- -- С какой же температурой подходит она к Европе? -- спросил Матвеев,отрываясь от тетради, в которой он все время усердно делал записи. -- От восьми градусов тепла в феврале до тринадцати -- пятнадцатиградусов в августе. -- Только и всего-то! -- удивился Матвеев. -- Да в такой воде икупаться невозможно, а не то что отапливать всю Европу. Хороша печка,которая и сама-то зимой имеет лишь восемь градусов тепла! Как же это так,Иван Степанович? -- А ты не торопись сомневаться,-- сказал Матвееву его товарищ поводолазному делу, спокойный, солидный Крутицкий. -- Значит, этому есть своеобъяснение. -- Как?! -- набросился на Матвеева Шелавин. -- Вам этого мало,позвольте вас спросить? А про удельную теплоемкость воды и воздуха вызабыли, позвольте вас спросить? А? Забыли? Ведь вы водолаз! Ведь вы должныбыли бы знать физические свойства воды! -- Ну что -- теплоемкость? -- защищался Матвеев. -- Я знаю, чтотеплоемкость воды равна единице. -- Что же это значит? -- наступал Шелавин. -- А то значит, что для повышения температуры одного грамма воды наодин градус Цельсия требуется израсходовать тепла в количестве однойграмм-калории. -- Правильно. Не возражаю. Ну, а теплоемкость воздуха чему равна? -- Воздуха? -- замялся Матвеев. -- Воздух? М-м-м... Скажу честно, чтоза пять лет после окончания десятилетки нетрудно забыть такую мелочь. Да этонас, водолазов, и не касается,-- извернулся он под общий хохот. -- Нам,водолазам, нужно знать как можно больше про воду, куда мы лазим. А всеподробности про воздух пускай помнят воздухоплаватели... -- Ну нет, брат, шалишь,-- вмешался, похлопывая рукой по своей тетради,уборщик Щербина. -- Надо и про воздух и про весь мир знать все, что толькоможно... Говорите уж вы, Иван Степанович! -- обратился он к Шелавину. -- Нехорошо, нехорошо, товарищ Матвеев! -- укоризненно покачал седойголовой комиссар. -- Завтра вы, может быть, захотите пойти во втуз. Придетсяопять зады повторять... Продолжайте, Иван Степанович! -- Так вот,-- начал Шелавин,-- теплоемкость воздуха -- ноль целыхдвести тридцать семь тысячных теплоемкости воды. Почти в пять раз меньше! Авывод отсюда, если принять еще во внимание удельный вес морской воды исухого воздуха, получится совсем простой, но огромный важности: одинкубический метр воды, остывая на один градус, согревает на один градус тритысячи сто тридцать четыре кубических метра воздуха, соприкасающегося с этойводой! При охлаждении только на один градус слоя воды толщиной в двестиметров на всем пространстве норвежской части Атлантического Течениявыделится такое количество теплоты, которого достаточно для нагревания надесять градусов (Слышите? На десять градусов!) слоя воздуха толщиной вчетыре километра (Слышите? В четыре километра!) и покрывающего всю площадьЕвропы! Вы представляете себе -- над всей Европой?! Ученые вычислили, чточерез каждый погонный сантиметр европейского побережья с океана на материк втечение года проносятся четыре тысячи миллиардов калорий! Подумайте -- черезкаждый сантиметр! Самый лучший каменный уголь обладает теплотворнойспособностью в восемь тысяч калорий. Значит, через каждый сантиметр втечение года проносится тепло, которое заключают в себе пятьсот тысяч тоннсамого лучшего угля!.. Сколько же угля надобно было бы сжечь, чтобы получитьтепло, которое в течение года проносится на материк через все побережьеЕвропы? А? Позвольте вас спросить? Теперь вам понятно, почему Атлантическоетечение может играть роль печки для Европы? -- Вполне понятно! -- живо отозвался Марат. -- Огромные массы холодногозимнего воздуха, соприкасаясь с поверхностью более теплых вод, охлаждаютводу, но сами нагреваются, делаются легкими и поднимаются наверх, уступаяместо другим холодным потокам воздуха с материка. А сами идут поверху кматерику на место уходящего оттуда холодного воздуха и приносят туда с собойтепло Атлантического течения. Поэтому в Западной Европе климат гораздомягче, чем на наших дальневосточных берегах, вдоль которых протекают нетеплые течения, а, наоборот, холодные. Вот и выходит, что если Атлантическоетечение является чем-то вроде печки для Европы, то течения Охотского моряпревращают его в ледник советского Дальнего Востока. И я удивляюсь, ИванСтепанович... Разве мы не можем... -- Подождите, подождите,-- смеясь, прервал Марата Шелавин. -- Сегоднямне приходится без конца поправлять вас. Когда вы говорите, чтоАтлантическое течение является печкой Европы, то это не совсем верно. Дело втом, что тепло этого течения распространяется и дальше Европы -- в Азию... -- Ого! -- послышалось с разных сторон, -- Оно, наверно, течет тудагде-нибудь под землей? -- Пожалуйста, не возмущайтесь. Я тут ни при чем. Это тепло идет тудане под землей, а под водой... Все рассмеялись. -- Это вовсе не шутка, товарищи,-- сохраняя серьезный вид, но улыбаясьодними глазами, продолжал Шелавин. -- Возле северной оконечности Европысамая мощная часть Атлантического течения направляется на север мимозападного берега Шпицбергена и на глубине от двухсот до шестисот метровдоходит до полюса, как это в свое время доказала героическая группапапанинцев. Другая же, значительно более слабая струя теплого Атлантическоготечения, пройдя мимо самой северной оконечности Европы, мыса Нордкап, и мимонашего Мурманска, порт которого вследствие этого никогда не замерзает, такжеспускается под холодные воды Ледовитого океана. Одну свою крупную ветвь онопосылает кружить в водах Баренцева моря, а другую -- мимо севернойоконечности Новой Земли -- частью опять в Баренцево море, частью в Карскоеморе. И даже в самых далеких восточных частях Ледовитого океана, даже вЧукотском море советские моряки, полярники и ученые находили в глубинахструи уже чуть теплого, но несомненно Атлантического течения. -- Простите, Иван Степанович! -- опять вмешался Марат. -- Что же этотакое? Вот мы реки отводим в новые русла... И меня удивляет... меняудивляет, почему мы не можем также бороться и с холодными течениями, которыезамораживают наш Дальний Восток! Разве это непреодолимая задача? Ведь тогдазацвели бы там наши берега! А? Как вы думаете, Иван Степанович? Марат покраснел и сидел, не сводя глаз с бумажки, на которой выводилкарандашом замысловатые фигуры. Все улыбнулись, оставили свои тетради, а Матвеев перемигнулся сКрутицким: жди, мол, потехи. -- Почему невозможно? -- простодушно сказал Шелавин. -- Была быхорошая, здоровая идея, какой-нибудь интересный проект, и мы, наверно, моглибы его реализовать. Матвеев не выдержал и рассмеялся: -- Иван Степанович, да не мучьте вы Марата! Его уже давно, вероятно,распирают эти идеи и проекты. Он только ждет момента, чтобы освободиться отних. Вот спросите его... Ну, выкладывай, Маратик. За короткое время совместного плавания на "Пионере" вся команда успелауже узнать слабое место комсомольца Марата -- его неистребимую страсть кизобретательству, к новым, неожиданным проектам, к грандиозным идеямпокорения природы. Не было ни одной области науки и техники, мало-мальскизнакомой ему, чтобы при первом же столкновении с ее острыми, не решеннымиеще проблемами, Марат не откликался на них какими-нибудь ошеломляющимипредложениями или проектами. Живой, подвижный, необыкновенно любознательный,он с таким жаром и увлекательностью сообщал каждому, кто не отказывалсяслушать, подробности своих проектов и открытий, что команда подлодки всвободные от работы часы подолгу заслушивалась, когда Марат начинал излагатьперед нею все грандиозные последствия и замечательные результаты, которыенепременно принесет человечеству реализация его проектов. Выступая назанятиях в научных кружках, Марат всегда вносил в них оживление, и участникиждали в таких случаях чего-нибудь нового, вызывающего горячий спор илиинтересную дискуссию. Так и сейчас весь океанографический кружок веселонасторожился, когда Марат предложил свой вопрос Шелавину. -- Так что же ты хочешь предложить, Марат? -- поддержал Матвеева Цой.Сейчас, когда у самого Цоя блеснула новая, захватывающая идея, привоспоминании о которой краска залила его темно-желтое лицо, он с каким-тоновым чувством, новым интересом смотрел на своего друга и вызывал его наоткровенность. Марат поднял глаза на Цоя и улыбнулся ему. -- По-моему,-- сказал он,-- чтобы отеплить наши дальневосточные берега,надо отклонить холодное течение Охотского моря от входа в Татарский пролив инаправить его в океан... -- Идея прекрасная, но совсем не такая уж новая,-- возразил Шелавин. -- Знаю, что не новая,-- прервал его Марат, как всегда в таких случаяхразгораясь после первого же возражения. -- Я знаю, что американцы уже давноносятся с идеей возвращения Гольфштрема... виноват, Гольфстрима...возвращения этого преступника домой, к родным берегам. Но это же сумасшедшиепроекты! Вот вы меня называете "сказочником", "фантазером"... Как же назватьтех американцев, которые выдвигают проект сооружения у начала Гольфстрима,между островом Куба и полуостровом Флорида, гигантской стены длиной в двестипятьдесят километров, высотой, считая от морского дна, больше пятисот метрови шириной в пятьдесят метров?! Эта стена должна закрыть Гольфстриму старыйвыход из Мексиканского залива через Флоридский пролив. В то же время новымогромным каналом полуостров Флорида отделяется от материка. Тогда теплыеводы Гольфстрима, ища выхода, ринутся через канал, который направит их вдольберегов Америки. -- Ну, что же, Марат,-- рассмеялся Матвеев,-- проект в твоем духе.Можно сказать, в мировом масштабе!.. -- В моем ли это духе, ты сейчас услышишь! -- отрезал Марат. -- А вотеще другой проект практических, как обычно говорят, американцев. Онипредлагают соорудить стену у Ньюфаундленда, чтобы остановить холодноеЛабрадорское течение, которое идет от берегов Гренландии вдоль береговСеверной Америки и одновременно перехватить Гольфстрим, загородив ему путь вЕвропу... -- Убийственные для Европы проекты,-- сказал Шелавин, протирая очки иморгая прищуренными глазами. -- Я тоже слыхал о них. Знаете ли, чем онигрозят Европе? Исландия оледенела бы, как Гренландия, которая покрыта внастоящее время ледяным щитом толщиной до двух и более километров. Теплые ивлажные ветры с Атлантического океана сменились бы северо-восточнымиарктическими метелями. Начался бы стремительный рост ледников навозвышенностях Северной и Центральной Европы; ледники стали бы спускаться вдолины и на равнины, и в короткий срок на нашем материке воцарился бы новыйледниковый период. На Британских островах, во Франции, в Испании иПортугалии трещали бы морозы до сорока градусов; Константинополь и Рим подвой пурги тонули бы в снежных сугробах, а европейская часть нашего Союзаполучила бы климат Восточной Сибири и Якутии. Зато, с другой стороны, этаевропейская катастрофа вызвала бы грозы и ливни в Африке, и бесплоднаяпустыня Сахара превратилась бы в цветущий сад. Вокруг Нью-Йорка созревали быананасы, бананы, апельсины и виноград: каменистый, безжизненный Лабрадорпокрылся бы лесами и нивами; ожили бы острова Баффиновой Земли и тундрысеверной Канады... Шелавин замолчал, рассматривая стекла очков на свет электрическойлампы. Слушатели его тоже молчали, как бы подавленные этими картинами.Казалось странным, что такие огромные изменения могут произойти на земномшаре только оттого, что Гольфстрим отклонит свой путь на два-три десяткаградусов к западу. -- фу! -- произнес наконец Ромейко. -- Страшен сон... -- К счастью,-- сказал Шелавин,-- на такие подвиги техника еще неспособна. -- Пока,-- заметил Марат,-- Но в будущем и это станет для неевозможным. -- Марат прав,-- спокойно вмешался комиссар,-- но к тому времени, яубежден, всюду, по крайней мере в культурном мире, будет уже господствоватькоммунистический строй, и он не допустит такого варварства. Есликоммунистическое человечество сможет управлять погодой, то оно разумно игуманно распределит теплоту по всей поверхности нашей земли. -- Правильно, товарищ комиссар! -- закричал Марат.-- Но сейчас мы ужеможем и должны исправить и устранить маленькие сравнительно каверзыприроды... -- Ах да! -- улыбнулся Цой. -- За всеми этими американскими ужасами мызабыли о маленьких проектах Марата. Надеюсь, они сулят нам только приятное? -- Даю полную гарантию, что никто возражать не будет. Я берусьсогласовать проект со всеми заинтересованными лицами, учреждениями игосударствами. Я предлагаю закрыть холодному течению выход из Охотского морячерез Татарский пролив. Я предлагаю при помощи моей преграды заставить этотечение обогнуть северную оконечность Сахалина и при выходе в центральнуючасть Охотского моря слиться с главным круговоротом этого моря. -- Какую же преграду ты предполагаешь поставить перед входом вТатарский пролив? -- спросил Крутицкий. -- Тоже, наверно, плотину длиной,если не в сотни километров, как американские, то в десятки? -- Нет! -- воскликнул Марат. -- По-моему, не хуже плотины смогутпослужить... водоросли... -- Что?! Водоросли?! Какие водоросли? -- посыпались со всех стороннедоуменные вопросы. -- Ты окончательно сошел с ума, Марат,-- заявил Матвеев. -- Пойдем, ятебя отведу к Арсену Давидовичу, он тебе даст чего-нибудь успокоительного... -- Из удивления рождается любопытство,-- рассмеялся Шелавин,-- алюбопытство ведет к познанию и науке. Подождите, товарищи, дайте Маратудосказать. -- Ну хорошо, досказывай, Марат! -- решительно произнес Матвеев. -- Нопредупреждаю: если ты опять понесешь свою ахинею, я тебя поймаю вкаком-нибудь темном закоулке океана и... Глядите,-- жалобно обратился он ковсем сидящим за столом,-- у меня уже половина тетради занята его проектами инаучным опровержением их... -- Готов пострадать за науку! -- под общий смех воскликнул с пафосомМарат, вскакивая со стула. -- А ты слушай, поражайся и записывай дляпотомства,-- обратился он к Матвееву. И затем уже совершенно серьезнопродолжал: -- Вы должны вспомнить, товарищи, что нам Арсен Давидовичрассказывал в последней беседе о водорослях. После этого я успел кое-что ещепочитать о них. Он говорил о гигантских водорослях, растущих в невероятныхколичествах возле островов Огненной Земли, Фолклендских (2) островов, пообоим, восточному и западному, побережьями Южной Америки, в их бесчисленныхбухтах, заливах и проливах. Эти водоросли часто достигают длины в двестипятьдесят -- триста метров и размножаются очень быстро. У них круглый,гладкий, слизистый ствол, который достигает толщины до трех сантиметров. Ониназываются... они называются... -- Марат перелистал свою тетрадь и скоронашел: -- Вот! Они называются "Макроцистис перифера"... Собранные в массу,они обладают необычайной силой сопротивления могучим волнам океана, передкоторыми часто и береговые скалы не в состоянии устоять. В этих дремучихподводных лесах, опутанных, как лианами, густой сетью более слабых и тонкихводорослей-паразитов, живет целый мир рыб, ракообразных, червей, моллюсков,которые находят там пищу и приют. Так вот! Что если бы собрать в огромных,неисчислимых количествах органы размножения, споры этих водорослей,нагрузить полностью грузовые пароходы, привезти в Охотское море и засеятьими северный вход в Татарский пролив?! -- Как же ты будешь сеять эту пыль? -- спросил Белоголовый. Он пришел на подлодку из знаменитого колхоза "Заветы Ильича",победителя на всесоюзном конкурсе колхозов по урожайности, рентабельности икультуре быта. В этом колхозе Белоголовый состоял главным поваром, получилпохвальную грамоту за отличное питание своих колхозников и был направлен вИнститут питания для совершенствования. Он был прекрасно знаком с правиламиобработки земли, сева и уборки, и потому предложение Марата заинтересовалоего. -- Как же ты будешь сеять эти микроскопические споры и морской текучейводе, при ветре и волнах? С сотен лодок, катеров и глиссеров? Ведь огреховне оберешься! -- Не с лодок и катеров,-- последовал немедленный ответ,-- а ссамолетов! Вот так, как производится с их помощью сев хлеба. Неужели ты неслыхал об этом? Белоголовый смутился. Он действительно забыл об этом далеко уже неновом способе сева. -- Так вот, товарищи,-- продолжал Марат,-- споры этих водорослей оченьбыстро развиваются. Если с необходимой густотой засеять ими узкое и мелкоеустье пролива и затем повторить посев несколько раз, то эти гигантскиемощные водоросли в короткий срок поднимутся такой плотной, несокрушимойстеной, что холодное течение, наткнувшись на них, должно будет повернуть всторону. Таким образом... -- Цой, Цой! -- возбужденно зашептал Павлик, дотягиваясь до его уха. --Как жалко! Мне надо идти на перевязку, я уже опаздываю. Какой молодец Марат!Ты мне потом расскажи, Цой, чем кончится спор. Ладно? А то Арсен Давидовичбудет сердиться на меня...