Меж двух миров

В кинотеатре царил полумрак. Экран бросал на его лицо холодные отблески, но всё моё внимание было приковано не к фильму, а к нему. Его рука, сначала лениво лежавшая на моём колене, вдруг ожила. Пальцы начали медленно скользить вверх по бедру, нежно, но настойчиво.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, не оборачиваясь, чувствуя, как кровь бросается в лицо.

— Наслаждаюсь, — его губы коснулись мочки моего уха, горячее дыхание обожгло кожу. — Ты же моя.

Я вздрогнула. Его ладонь проникла под платье и двинулась выше, к самому запретному. Я вцепилась пальцами в подлокотник, дыхание стало резким. Он наслаждался моей реакцией — тянул момент, словно хотел, чтобы я умоляла. Его губы медленно заскользили по моей шее, оставляя влажные следы.

— Перестань... — прошептала я, хотя сама прижималась к нему сильнее.

— Правда хочешь, чтобы я остановился? — он усмехнулся, пальцы дразнили меня, останавливаясь именно там, где я горела.

Но вдруг он убрал руку. Как ни в чём не бывало, откинулся назад и снова уставился на экран.

— Ты серьёзно? — я повернулась к нему, не веря.

— Фильм только начался, — спокойно сказал он, уголок его губ дрогнул в усмешке.

Я не выдержала. Резко встала, злость и обида душили меня.
— Тогда смотри один!

Но не успела дойти до двери. Его рука, горячая и властная, схватила меня за запястье. Одним рывком он развернул меня, прижал к стене. Его глаза сверкали в полумраке, а губы впились в мои с такой силой, что я застонала, забыв о гневе.

Это был поцелуй хищника. Жадный, грубый, требовательный. Его язык вторгся в мой рот, не оставляя пространства для протеста. Его руки скользнули по моему телу, одна крепко держала моё запястье у стены, другая обнимала за талию, притягивая ближе.

— Ненавижу, когда ты исчезаешь, — вырвалось у меня сквозь поцелуи, слёзы смешались с дыханием.

— И люблю, когда ты злишься, — прошептал он, впиваясь в мою шею. Его зубы слегка укусили меня, и я ахнула, вцепившись в его плечи.

Он поднимал подол моего платья, медленно, мучительно. Его ладонь скользила по бедру, дразня, пока я извивалась между стеной и его телом. Я пыталась оттолкнуть его, но пальцы предательски вцеплялись в его рубашку, рвали ткань.

— Ты сводишь меня с ума... — прошептала я, кусая его губу.

— Отлично, — усмехнулся он, ещё сильнее прижимая меня к стене. — Потому что я уже давно схожу с ума по тебе.

Его рука наконец проникла туда, где я уже горела вся, и я задохнулась от его прикосновения. Голова откинулась назад, пальцы сами нашли его волосы. Его губы жадно впивались в мою шею, оставляя следы, а тело требовало большего.

Он приподнял меня, мои ноги сами обвились вокруг его талии. Стена дрожала под нами, но я чувствовала только его — его силу, его дыхание, его жадность. Я терялась и находила себя снова в каждом его движении.

— Скажи, что хочешь меня, — его голос стал низким, хриплым, как будто он сдерживал зверя.

— Я хочу... — выдохнула я, едва находя силы. — Всю жизнь хочу только тебя.

И в этот момент мир исчез. Остались только мы — сливаясь в темноте кинотеатра, где экран был лишь тенью, а реальность — это его руки, его поцелуи, его жадная власть надо мной.

Наши дни текли, как сладкая река, в которой можно утонуть добровольно. Иногда я ловила себя на мысли: если это сон, пусть он никогда не кончается.

Утро начиналось с его рук — он будил меня не словами, а прикосновением к щеке, таким осторожным, будто я могла рассыпаться в крошки. Иногда приносил завтрак прямо в кровать: чай с жасмином, ягоды и свежеиспечённый хлеб. Мы ели вместе, смеясь над тем, как крошки падали на простыни. Я шутила, что слуги потом будут ругаться, а он отвечал: «Пусть думают, что это мы оставили следы счастья».

Вечерами мы бродили по саду, держа друг друга за руки. Луна висела так низко, что казалась нашим светильником. Я ловила тени на его лице, и каждый раз мне казалось: это лицо создано не для мира людей, слишком правильное, слишком живое. Он слушал меня так внимательно, будто каждое слово было драгоценностью, и это заставляло меня раскрывать сердце шире, чем я когда-либо могла в своей прежней жизни.

Мы устраивали «праздники» из ничего. В подвале нашли старые грампластинки и крутили их на допотопном проигрывателе. Танцевали прямо на каменном полу, босиком, пока игла не застревала и не начинала скрипеть. Он поднимал меня на руки и кружил, пока я не смеялась до слёз.

А иногда... иногда дом становился нашим театром. Мы играли в догонялки, как подростки, прячась за колоннами, сбегая на кухню за полночь. Он украдкой вытаскивал из кладовой сладости, а я делала вид, что мы совершаем страшное преступление. Мы делили кусок торта, как заговорщики, и целовались так, будто завтра могло не наступить.

Особенные вечера были в том самом маленьком кинотеатре на цокольном. Мы садились в первый ряд, но фильм редко доживал до середины: экран светился белым светом, а мы были поглощены друг другом. Там не было чужих глаз, только наши дыхания и наша любовь, которая ломала все правила.

И ещё был дождь. В один из дней, когда гроза накрыла дом, мы вышли в сад босиком. Он схватил меня за руку и потянул под проливные струи. Мы кружились под небом, мокрые до костей, а я смеялась так, что мне казалось — сердце сейчас выскочит наружу. Мы падали прямо на траву, липкую и холодную, и в этот момент я чувствовала себя самым живым человеком на свете.

Все эти дни и ночи сливались в одно большое «счастье». Я знала: так долго рай не может длиться, но боялась даже подумать о конце. Я ловила каждое его слово, каждый взгляд, каждое движение пальцев по моей ладони. Я хотела запомнить всё — запах его кожи, тепло его дыхания, его шаги в коридоре. Запомнить, даже если однажды проснусь одна.