Глава II. Тех, кого не видят
Он приходил почти каждую ночь, как прилив — бесконечный, тёплый, непредсказуемый. Во сне мы любили друг друга без усталости: не торопясь, как будто у нас было вечность. Он водил меня по миру, который существовал в сантиметрах от реальности — то, что казалось фантазией, оказывалось настоящим на ощупь. В одно мгновение мы бегали по берегу Бёргеровой моря: я в лёгком платье, ветер рвал ткань, солёный вкус разбивался о губы. Через щелчок — мы уже на крохотном островке, где кроме нас не было никого: только белый песок, его руки и безмолвное море. Потом — его дом: старые лестницы, мягкий свет ламп, запах книг и табака; потом — чердак школы, где между старыми партами прятались наши смех и наши тайны.
Это было каждый день, но только во сне. Потом дни стали редкими, туманные, а через три месяца он полностью исчез. Я просыпалась с пустотой внутри, как будто у меня вырвали легенду, и в ней остались лишь клочки воспоминаний.
Я знала, что он не был человеком. Это знание сидело во мне, как кость — тяжело, неумолимо и правдиво.
В книжном магазине, где я однажды стояла среди полок, выбирая книгу, мир снова сдвинулся. Мимо проходили существа, которых другие не замечали: они скользили между стеллажами, разговаривали низко и быстро. Люди вокруг читали аннотации, крутили страницы — и ничего. Мне казалось, что воздух наполнился разговорами, которые слышала только я. Я достала телефон и сделала снимок — кадр, который, по идее, должен был всё поймать. Но когда я показала снимок моей подруге Мире, она только пожала плечами:
— Что ты видишь? — спросила она, указывая на экран. — Там только картины. Ничего особенного.
Камера не уловила их. Но я видела. И это было страшнее, чем стерильный отказ техники.
Ночью в горах, во время похода с туристической группой, я услышала скрежет — тёплый, вероятный звук шагов, будто кто-то крался по коридору старой хижины. Я увидела существо. Оно было ближе, чем когда-либо. Я оттолкнула его всем телом — и сначала подумала, что это фантазия. Но я смогла дотронуться. Его кожа была холодной и шероховатой, как кора старого дуба. Оно отшатнулось и исчезло, оставив на моей ладони след, который ощутимо дрожал, как живой след.
Я начала сомневаться в себе — не сходим ли я с ума. Но чувства не лгали: я видела тех, кого не видят другие; я слышала их шёпоты; я могла прикоснуться.
Я думала, что это всё связано со снами — с ним. Когда он исчез, я списала всё на демарша подсознания. Но это было не только сном.
В кинотеатре, где я шла, чтобы, как обычно, потеряться в темноте, он появился внезапно — прямо передо мной, как будто вырезанный из ночной тишины. Это был первый раз, когда он стоял передо мной не в мире сна, а в реальности. Мы отошли в пустой служебный кабинет; я смогла дотронуться до его руки — и его кожа была теплая, настоящая. Он взял меня за руку, закрыл мне глаза — и мы снова переместились.
Старый дом. Тусклый свет, плотный запах чая и пыли. За столом сидела пожилая женщина. Её лицо улыбалось с той мягкой усталостью, которую дают годы. Она встала, поприветствовала меня так, будто знала меня всю жизнь:
— Так вот ты какая, — сказала она и, не отпуская моих рук, проверила пульс. — Вот почему ты нас видишь.
Она положила свою ладонь на мой живот. Под её пальцами чувствовалось движение — не только моё. «Крепкий и здоровый», — услышала я её голос, спокойно и предельно ясно, как диагноз. В этой комнате слова были ключами — и все замки находились в них.
Я смотрела на него и прошептала:
— Разбуди меня. Это сон, правда? Разбуди...
Но она только улыбнулась. Слёзы ползли по моим щекам. Я поднялась, дала себе пощечину, крича в пустоту — чтобы убедиться, что я ещё жива, что мир тверд под ногами. Он подошёл, обнял, провёл пальцами по моим волосам и прошептал, чтобы я успокоилась. Потом — мрак. Я теряла сознание следующим образом: сначала звук дыхания, затем шаги, и — тишина.
Я чувствовала, как он несёт меня на руках; его запах — смесь старой древесины и дождя — входил мне в ноздри, и я тихо шептала, что скучала. Проснулась в его комнате: он сидел у кровати, держал мою руку обеими руками, глаза полны усталой нежности. Я пыталась вспомнить, как мы попали туда после кино, и в ту же секунду — мрак снова накрыл меня.
Очнулась уже одна. Сердце колотилось. Я быстро собирала вещи, искала выход, рвение покинуть дом было сильным, как паника. Дверь приоткрыла и голос — голос его матери:
— Сейчас опасно выходить... Давай сначала чай попьём, — и дружелюбно, по-матерински добавила: — Потом я тебя провожу.
Она была красивой женщиной, лет 40–45, с добрыми глазами и мягкими руками. На кухне уже лежали нарезанные фрукты и ягоды. Мы сели за стол; она наливала чай и говорила — так, будто открывала мне инструкцию, которую я должна была выучить наизусть.
— Он давно стал пропадать, — сказала она. — Мы думали, что в этом году увидим невесту. — Её уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Но никто не знал, что ею будет человек. Пока вокруг не заговорили о девушке, что видит нас, слышит и даже касается. Она не шаман и не маг — просто человек.
Уголок её губ дрогнул: «Слух дошёл и до нас, но мы не придавали значения, пока однажды на пороге не появился он — неся тебя на руках».
И так случилось, что большинство тех, кто имел дело с людьми, вовремя «стирали» воспоминания: женщины забывали встречи, мужчины теряли нити сказаний, и всё тонуло, как старая запись. Как было со мной, забывая как сон. Был только один похожий случай до моего — и та женщина умерла при родах.
— Мы долго разговаривали, — говорила она, — и пришли к выводу: лучше сейчас подождать его.
Её слова стали мне якорем и предупреждением одновременно. В её рассказах сочетались и страх, и надежда — то, что их мир был удивительным, но уязвимым, как тончайший фарфор.
Я поняла, что остаться — значит выбрать неизвестность. Уйти — значит потерять нить. Я поняла, что любая моя реакция может изменить сотни судеб: его, её, их мир и мой собственный. И где-то в глубине, как уголь, тлеет ещё одна истина: от моих решений зависит не только моё будущее, но и того, кого я носила в себе.
Я приняла решение, которое звучало тише, чем любой план: лучше выждать, лучше понять, чем сгореть в панике. Пусть всё разложится по полочкам — даже если эти полочки будут сделаны его руками, а не моими.