Глава 20: Суд сердца и небес
Ночи в Раю были пыткой, похожей на медленную смерть. Я не спал. Закрывал глаза, и за веками, как на выжженном холсте, появлялись два образа, разрывая меня на части. Рома, такой тёплый, такой живой, его рука, которую он всегда готов был дать, чтобы я держался. Я чувствовал его присутствие, запах дождя и земли, который всегда витал вокруг него, его силу. И рядом — призрак из сна, мальчик, с карими глазами, которых я никогда не видел в реальности. Он тянулся ко мне, как цветок к солнцу, и от его безмолвного зова внутри всё замирало.
Каждый раз я ловил себя на одной и той же мысли: а вдруг именно этот призрак и есть моя судьба? Тогда Рома становился преградой. Каким-то ужасным и невесомым грузом на сердце. И каждый наш поцелуй, каждый взгляд — они были сладкими, но в горле стоял привкус пепла и вины.
Эти мысли сожгли меня быстрее, чем ненависть Гавриила. Он уловил мою слабость, как хищник чует запах крови. Ему хватило одного слова, брошенного в толпу, чтобы запустить цепную реакцию. Шептал, как змея, скользящая по райским садам: «Смотрите, выродок снова запятнал себя. Не просто чёрные крылья — теперь ещё и грехи сердца».
Шёпоты множились, как яд, расползаясь по всему Раю. Ангелы отворачивались, их крылья шумели от презрения, как сухие листья на ветру. Я чувствовал, как меня обволакивает холод, словно стою на ледяном ветру. А потом меня вызвали.
Суд. Второй раз.
Я шёл по сияющему коридору. Белый мрамор под ногами казался чужим, отражая мой силуэт с тёмными крыльями, как кляксу на чистом листе. Шаги отдавались в сердце ударами молота. Первый суд ещё был жив в моей памяти, словно рана, которая никак не затягивается. Я помнил, как Аврора, моя мать, встала перед Советом. Помнил, как Рома кричал до хрипоты, что я не враг, а его любимый. Тогда меня пощадили. Тогда я верил, что справедливость ещё существует.
Но сегодня... всё было иначе. Зал Суда встретил меня ослепительным, золотым светом. Он не грел, а только слепил. Тысячи глаз, собравшихся в толпе, не выражали сочувствия. Только любопытство, презрение, ожидание падения.
— Никита Берг, — голос старшего прогремел, как удар колокола. — Ты уже стоял здесь. Тебе уже был дан шанс. Но кровь твоя темна, поступки твои — позорны.
Гавриил вышел вперёд, его крылья сияли, как раскалённое железо. От них шёл жар, который обжигал мою кожу. Он выпрямился, возвышаясь надо мной.
— Все видели, как он оскверняет себя. Его род всегда приносил беды, а теперь он смеет связывать себя запретными узами. Это не ангел. Это ошибка.
— Ложь! — Рома закричал из толпы, пытаясь вырваться. Его схватили, но он продолжал кричать: — Он не сделал ничего, кроме того, что любил!
— Любовь? — Гавриил усмехнулся. В его голосе не было ни капли тепла. — Для таких, как он, нет любви. Есть только грязь.
Слова вонзались в меня, как клинки, вырывая последние крупицы надежды. Я хотел возразить, но голос сорвался, а вместе с ним сорвалась и последняя надежда.
Приговор прозвучал, как раскат грома, заглушив все мысли в моей голове:
— Второго прощения не будет. Ты падший.
Толпа выдохнула. Кто-то усмехнулся, кто-то отвернулся, пряча глаза. А я просто стоял и чувствовал, как мир, который я знал, рушится у меня под ногами, рассыпаясь в пыль.
Меня вывели к краю. К месту, где свет Рая обрывался и начиналась пустота, холодная, беззвучная. Я обернулся в последний раз. Нашёл глазами Рому — его лицо было залито слезами. Его губы беззвучно шептали моё имя.
И в этот самый момент, за его спиной, я увидел его. Тень из сна, мальчика с карими глазами, которые я никогда не видел, но уже знал наизусть. Он тянул ко мне руку. И я понял: пути назад нет.
Я шагнул в пустоту.
Я почувствовал, как мир переворачивается.
Я падал.
И началась моя новая жизнь. Жизнь падшего.