Глава 19. Мои
Горлышко бутылки стукнулось о гранёный стакан. Водка заструилась тяжело, вязко, как будто и сама не хотела быть выпитой. Даня сидел, развалившись на продавленном диване, в своей холодной, почти пустой квартире. С потолка свисала лампочка без плафона, стены были облупленные, пахло сыростью и табаком. На столе — бутылка, пепельница с десятком окурков, карта Казани, размеченная красными ручками.
Рядом сидел его старый кореш — Колян, небритый, в ватнике, с перекошенной ухмылкой. Он уже успел выжрать свою порцию и теперь сидел, грея руки об стакан и кося взглядом на Даню.
— Ну чё, брат, — начал он снова. — Вариантов не так уж и много. Нас прижали, ты сам знаешь. Или мы их, или они нас.
Даня молчал. Затянулся так, что сигарета чуть не обожгла пальцы. Глаза у него были мутные, но внутри — трезвость, жестокая, как январский мороз. Он знал, к чему ведёт Колян. Слышал уже это между строк весь вечер.
— Я вот чё думаю, — продолжал Колян. — Если уж выбирать... может, проще будет... ну... избавиться от лишнего груза?
Он говорил это, будто бы предлагал поменять батареи в доме. Буднично. Холодно.
— Какой, нахуй, груз? — Даня выдохнул дым прямо ему в лицо.
— Ну... ты сам посуди. Стасюха — баба хорошая, не спорю, но ты ж говорил, как она мешается. С ребёнком постоянно, ревёт, боится. А нам сейчас нужна сталь, а не сопли. Или вот дочка... я понимаю, больно, но... — он сделал паузу, глядя на то, как Даня налил себе ещё и выпил залпом.
— Заткнись, — тихо сказал Даня.
— Даня, ты сам понимаешь, — вдруг громче заговорил Колян. — Нас жмут со всех сторон. Если мы сейчас не сделаем ход, всё пиздец. Или они, или мы. Тебе предложили сделку. Или ты даёшь им то, что они просят, или тебя кладут. Всех кладут. Стася, Эвелина, родители, даже меня.
Даня встал. Медленно. Пошатнулся. Подошёл к окну. За стеклом — серый двор, под снегом угадывались очертания старых качелей. Здесь он когда-то целовал Стасю в первый раз. Она тогда ещё не знала, с кем связывается. А он уже знал, что будет его.
— Я сам их сделал, — выдохнул он. — Сам вырастил, как зёрна в холодной земле. Сам согрел, сам лепил. Думаешь, я отдам?
— Ну, бывает, брат. Новый посадишь, вырастешь. У тебя рука поставлена.
Даня резко развернулся, кулак прошёл в сантиметре от лица Коляна, врезавшись в стену так, что та потрескалась.
— Они — мои. Понял? Мои. Я их не отдам. Ни за что. Ни за власть, ни за деньги, ни за жизнь.
Колян молчал. Лицо стало серым. Он впервые увидел в Даниной злости не браваду, а что-то звериное, древнее. Настоящее. То, что не подкупается и не ломается.
— Я перевоспитал Стасю под себя. Я сломал её страх, я сделал её женой, не девкой. А дочка... она моя кровь. Она орёт, когда мне больно, улыбается, когда я вхожу в дом. Это моя наследница. Моя сила.
Он снова сел. Тяжело. Пальцы дрожали.
— Завтра я пойду и сделаю всё сам. Один. Без жертв, кроме меня. Ты хочешь уйти — уходи. Но если ещё раз скажешь, что отдать их — это выход... я тебя сам в снег закопаю.
Колян промолчал. Медленно кивнул.
— Ладно, Даня... прости. Погорячился.
Но он понимал — это не эмоции. Даня выбрал свою сторону. Он был не просто муж и отец. Он стал чем-то большим. Кем-то, кто на этом холоде — теплее всех. Смертельно опасным. Непредсказуемым. И готовым ради семьи на всё. Даже на убийство. Даже на самоубийство.
***
Стася лежала на спине, подложив под голову подушку, и смотрела в потолок, но взгляд был отрешённый, будто сквозь побелку и бетон она видела совсем иное — своё сердце, растянутое между тревогой и нежностью. Эвелина тихо посапывала на её груди, будто прижимаясь к источнику жизни, тепла и безопасности. Маленькие пальчики то и дело сжимались, царапая её кожу сквозь тонкую ткань сорочки. Не больно, но ощутимо. Каждое такое движение будто говорило: "Я рядом. Мама, не уходи."
Тревожный вздох сорвался с губ малышки. Она всхлипнула, чуть повернулась щекой, и Стася тут же мягко притянула её к себе, целуя в лоб, поглаживая по крохотной спинке. Она шептала что-то тихое, ласковое, почти беззвучное:
— Малышка... мамочка тут. Не бойся, моя хорошая... всё будет хорошо...
Но сама она не была уверена, правда ли это. Всё, что случилось за последние дни, перемешалось в голове: переезд, страхи, суета, тревожные разговоры шёпотом, взгляды через плечо. Всё это било током по тонкой материнской интуиции. Она не знала, что конкретно не так, но что-то определённо было. Эвелина чувствовала это лучше неё.
Стася зябко поёжилась. Хоть в квартире было тепло, холод будто бы проникал изнутри. Она прижала дочь ещё крепче и зажмурилась, стараясь не дать слезам пролиться. Сейчас нельзя. Сейчас она должна быть сильной.
Она вспоминала, как Даня уезжал сегодня утром — сдержанный, холодный, но перед самым уходом крепко обнял и поцеловал их обеих. Его глаза в тот момент были совсем другими. Почти родными. Почти такими, какими она полюбила их когда-то. Это «почти» резало больнее всего.
Эвелина снова всхлипнула, дернулась, и Стася тихо, на автомате, запела ту самую колыбельную, что пела ей мама. Голос её дрожал, но держался — тонкий, как фарфор.
Эвелина стала дышать ровнее, пальчики расслабились. А Стася, глядя в потолок, всё не могла отпустить одну мысль: «А вдруг Даня правда готов на всё? Даже на то, чего я боюсь...»
И от этой мысли её рука сама прижала дочку сильнее. Словно обещая себе и ей: «Я не дам. Я не позволю. Ты в безопасности. Пока я рядом.»
Эвелина вдруг резко вздрогнула, из её груди вырвался жалобный, сдавленный всхлип, и почти сразу — тревожный, рваный плач. Она начала сучить ножками, вертеть головкой, и маленькими кулачками царапать грудь Стаси — отчаянно, будто зная, что что-то не так. Что-то грядёт. Что-то плохое.
Стася тут же приподнялась на локтях, крепче прижимая дочь к себе:
— Тссс, тсс, солнышко, что случилось?.. Мамочка рядом... мамочка с тобой, — прошептала она, но голос её дрожал.
Плач Эвелинки не стихал. Он становился всё тревожнее, будто у малыша внутри вспыхнула сирена, предупреждающая об опасности, которую взрослыми словами пока не выразить. Стася почувствовала, как тонкие ноготки дочери вцепляются в её кожу — по-настоящему. До красных царапин.
Она аккуратно поправила одеяльце, чуть приподняла малышку, прижимая её к груди, гладила по спинке, по волосикам, целовала в макушку.
— Моя хорошая... ты просто испугалась, да?.. Всё хорошо... всё хорошо...
Но у самой внутри уже закрался страх. Она чувствовала это нутром. Сердце билось быстро, будто предупреждая: «Не отпускай. Не оставляй. Что-то будет.»
Эвелина не утихала. Это был не капризный плач, а будто тревожный зов. Глубокий, неестественный для такой крошки. И Стася уже не могла думать о сне. Она встала с кровати, всё ещё прижимая дочку к себе. Пошла к окну, осторожно раздвинула штору и выглянула в тёмную ночь.
Там было пусто.
Но сердце не верило.
Она прижала губы к ушку Эвелины и прошептала:
— Мамочка никуда не уйдёт. Мамочка защитит тебя. Всегда.
Но в голове уже метались мысли: может, связаться с Даней? Может, разбудить родителей? Что если... Что если не зря тревожно?
Эвелина наконец перестала плакать. Зарылась носиком в шею мамы, всхлипывая.
Но у Стаси тревога уже не уходила..