кровь на твоих руках || Данила Кашин

Как только мама Стаси вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, Даня задержал взгляд на жене. В её глазах ещё оставались следы слёз, и всё внутри него сжалось. Он шагнул ближе, не сказав ни слова. Просто обнял её. Сначала нежно. Потом крепче. Губы нашли её губы — поцелуй был порывистым, страстным, почти жадным. Стася не ожидала, но не отстранилась — наоборот, будто в ответ на его жест, вцепилась в его плечи, как в спасение.

Он целовал её, будто пытаясь стереть всё, что только что слышал. Будто извинялся без слов. В его движениях не было мягкости — только страсть, вина и какая-то почти болезненная необходимость доказать, что она — его. Он подхватил её на руки. Та от неожиданности выдохнула, но не возразила. Он не разрывал поцелуя, даже когда шагал по лестнице вверх, в спальню.

Они вошли в комнату — Даня пнул ногой дверь, чтобы та захлопнулась, и положил Стасю на кровать. Никаких разговоров — только взгляд, в котором всё: напряжение, ревность, тоска, злость на себя и... любовь. Не та нежная, к которой она привыкла до прихода его матери. А грубая, яростная, упрямая — будто он боялся, что её может отнять кто-то другой. Или что она сама от него уйдёт.

В ту ночь им не нужно было ничего, кроме друг друга. Слова остались лишними. Вместо них — дыхание, движение, прикосновения. Стася ловила каждый его взгляд, каждый жест, и, несмотря на всю внезапность происходящего, чувствовала себя живой. Желанной. Неотъемлемой. Её душа, измученная сомнениями и слезами, будто снова наполнялась теплом.

После, когда в комнате установилась тишина, Даня лёг рядом с ней, прижавшись лбом к её виску. Его дыхание стало ровным, но он не отпускал её, всё ещё сжимая её пальцы в своих.

— Я тебя не потеряю, слышишь? — прошептал он, почти беззвучно. — Хоть весь мир против нас будет, я тебя никому не отдам.

Стася молчала. В её глазах стояли слёзы — уже не обиды, а облегчения. Она провела рукой по его коротким рыжим волосам, поцарапав нежно затылок ногтями.

— Я тебя тоже никому не отдам... — так же тихо сказала она. — Просто... не отпускай меня.

Они лежали рядом, в тишине, нарушаемой только отдалённым плачем Эвелины — спокойным, не требующим срочного внимания. Даня не двигался. Стася чувствовала, как его рука обнимает её за талию, и будто впервые за долгое время снова чувствовала себя в безопасности.

Она повернула голову к окну — шторы были плотно закрыты. Снаружи было темно. Ночь словно скрывала от них весь остальной мир. Только они. Только их дыхание и едва уловимый стук сердца.

— Прости, что так много реву в последнее время, — пробормотала она, уткнувшись лбом в его шею. — Просто... мне тяжело. Я не справляюсь с её словами. С тем, как ты стал меня видеть. Я не знаю, что я делаю не так.

— Это не ты, — отозвался Даня. — Это всё я. И она. Не слушай её. Ты мать моей дочери. Моя жена. Самая красивая женщина, которую я знаю.

— Не всегда, — еле слышно прошептала Стася.

Он посмотрел на неё. Тот самый взгляд, от которого у неё всегда слабели колени. Холодные голубые глаза, наполненные огнём.

— Всегда, — отчеканил он. — Даже когда ты плачешь. Даже когда ты не веришь в себя. Ты — моя. И ты всегда была самой красивой. И будешь.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Её пальцы переплелись с его, и она прижалась к нему ближе, зарываясь носом в его грудь.

Эта ночь стала для них точкой отсчёта. Не новой — но нужной. Той, в которой они снова почувствовали, что всё ещё вместе. Что всё ещё хотят бороться за своё.

И пусть впереди будут трудности, пусть родители будут давить и мешать, но в эту минуту всё было просто. Он — её. Она — его. А всё остальное подождёт.

***

Утро началось для Стаси с боли в ногах, и она, не сдержавшись, выпила обезболивающую таблетку. Утреннее состояние было слегка утомленным, но всё же с каждым часом, после отдыха и лекарства, она почувствовала, как её энергия возвращается. Она старалась не обращать внимания на боль, и в какой-то момент, она даже почувствовала себя легче. День прошёл быстро, и несмотря на всю усталость, она наполнилась чем-то ярким, как будто сама жизнь обрела цвет. Это не осталось незамеченным для свекрови, которая, наблюдая за ней, была в шоке от изменений в настроении невестки.

Когда Даня вернулся с работы, Стася, как и всегда, взяла Эвелину на руки и пошла встречать его. Каждое их возвращение стало для неё как светлый момент, когда она могла снова почувствовать его рядом, его взгляд, его прикосновение. На пороге дома Даня заметил их, и, не сдержавшись, подошел с тёплой улыбкой. Он поцеловал свою маленькую дочку в щеку — как обычно, с любовью и нежностью, а вот к Стасе он подошёл по-другому. Его губы нашли её губы в страстном поцелуе, который был наполнен эмоциями, совсем не похожими на те, что были раньше. Это был поцелуй, в котором был весь его день, вся накопившаяся тяжесть и, возможно, даже благодарность за то, что она всё это время была рядом.

— Ты как? — спросил он, когда их губы наконец разъединились.

Стася только кивнула, почувствовав, как её сердце начало биться быстрее от его близости.

— Всё в порядке, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Немного устала, но... лучше.

Эти слова успокоили его. Он всегда волновался за неё, даже если пытался это скрыть за жесткой наружностью. Это была их обычная игра — он скрывал свои эмоции, а она, в свою очередь, пыталась понять, что же скрывается за его поведением.

Стася уложила Эвелину в детскую, после чего они с Даней решили провести вечер вдвоём. Когда они сидели в гостиной, всё вокруг словно успокаивалось. Он, как всегда, был немного закрытым, но, несмотря на это, её присутствие рядом с ним успокаивало его. Он взял её за руку, положил на стол чашку с кофе и взглянул в её глаза.

— Знаешь, я рад, что ты смогла немного расслабиться сегодня, — сказал он тихо. — Ты заслуживаешь этого.

Стася почувствовала, как её плечи расслабились от его слов. Они долго сидели в тишине, наслаждаясь моментом, когда ничего не нужно было говорить. Вечер продолжался спокойно, и они оба понимали, что этот день был важным шагом в их жизни, шагом к тому, чтобы стать ещё ближе друг к другу, несмотря на всё, что происходило вокруг.

***

Даня рассказывал о работе долго, как обычно, зло поднимая брови, размахивая свободной рукой, немного сжимая пальцы Стаси, когда особенно злился на кого-то. Но это было почти уютно — когда он так оживлённо рассказывал, будто сбрасывал с себя весь день. Стася слушала, кивала, иногда бросала тихое: «Вот козёл», или: «Ну и наглость», чтобы он знал — она за него, она с ним. Всегда.

После минут двадцати таких разговоров он чуть расслабился, откинулся на спинку дивана и выдохнул.
— Ну, хоть вы у меня нормальные, — пробормотал он. — Ты, и Эвелина.

Стася мягко улыбнулась.
— А ты не устал от всего этого?

— Постоянно. Но сдаваться не хочу, — он посмотрел на неё, — ради вас.

Она чуть сжала его ладонь. Несколько секунд они молчали, наслаждаясь тишиной.

— Даня... — вдруг начала Стася, задумчиво глядя в окно. — А ты вообще хочешь сына?

Он молча посмотрел на неё. Пару секунд — без слов, как будто переваривал вопрос.
— Хочу, — сказал он наконец. — Хочу пацана. Чтобы мой, с характером. Чтобы на меня был похож. Чтобы я мог с ним... ну, всё то, что отец со мной не делал.

Стася тихо кивнула, а потом посмотрела вниз.

— А я пока не готова, — сказала она, чуть тише. — Я... я очень люблю Эвелину. Я без неё не могу. Мне страшно, если с ней что-то случится. Я всё время думаю, как бы не сделать ошибку... А если появится второй, я... боюсь, что не справлюсь.

Даня продолжал молчать. Он отпустил её руку, провёл пальцами по волосам и посмотрел вперёд.

— Я не настаиваю, — сказал он глухо. — Просто... иногда думаю. Был бы сын — я бы стал ещё жестче. Надо же как-то растить пацана в этом мире. А потом думаю — да чёрт его знает. Главное, что вы со мной.

— Прости, если разочаровала, — прошептала Стася.

Он резко повернулся к ней.
— Ты меня никогда не разочаровываешь, понялa? Никогда. Просто... — он провёл пальцами по её щеке, — ты у меня слишком правильная. Слишком добрая. Слишком мягкая. Я боюсь, что если появится второй — ты вообще себя забудешь. А я этого не хочу.

Она прижалась лбом к его плечу.
— Я просто хочу быть хорошей мамой.

— Ты уже хорошая. Лучшая.

— А если я снова поправлюсь? Стану... ну, как говорит твоя мать?

— Заткнись, — резко сказал он. — Не смей говорить её словами. Ты у меня самая красивая, и я не позволю, чтобы кто-то, даже мать, портил тебе голову.

Стася кивнула, прикусив губу. Её глаза снова заблестели.

— А вдруг я правда больше не нравлюсь тебе, как раньше?

Он посмотрел на неё, как будто она сказала какую-то глупость.
— Я каждую ночь сплю рядом с тобой. Каждое утро просыпаюсь и первым делом думаю о тебе. Ты мне снишься, когда я не дома. А ты мне тут несёшь про «не нравлюсь»?

— Просто... иногда кажется. Ты раньше чаще говорил, что я красивая. А сейчас — нет.

Он глубоко вдохнул, откинулся назад и закрыл глаза. Потом, не открывая их, проговорил:

— Потому что я тебя изучил, Стася. Я знаю, как ты выглядишь в любую секунду. Я знаю, как ты пахнешь, как ты дышишь, как двигаешься. Ты для меня уже не просто красивая. Ты — как воздух. Я не говорю, что он есть — я им живу.

Она не смогла сдержать слёз. Повернулась к нему и прижалась, уткнувшись в его шею. Он обнял её крепко, прижал к себе, как будто защищал от всех мыслей и страхов.

— Спасибо, — прошептала она. — Просто... прости, что я не готова пока. Я... правда хочу, но не сейчас. Мне нужно немного времени.

Он целовал её в макушку, в волосы, в висок.
— Будет время — скажешь. Я не давлю. Я просто сказал, что думаю. А ты — главное. Ты и наша девочка.

Она чуть отстранилась, посмотрела на него с благодарностью.
— Ты же правда хочешь, чтобы у тебя был сын?

Он усмехнулся.
— Я хочу, чтобы у меня была ты. Всё остальное — уже как подарок сверху.

Стася тихо засмеялась, положила голову на его грудь.
— Сын... может, и появится. Но чуть позже. Когда я стану смелее. Или когда Эвелина сама попросит себе братика.

Даня хмыкнул.
— Вот это уже аргумент. Только ты обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Никогда не думай, что ты мне «не такая». Что ты некрасивая, неидеальная или ещё что-то. Я тебя выбрал. И люблю. А всё остальное — пыль.

Стася закрыла глаза. Её пальцы снова нашли его руку, и они переплелись, как в самом начале. Так было всегда — и, казалось, будет ещё долго.