Глава 13. Не угождает ему
Время шло к вечеру, но день для Стаси тянулся бесконечно. Его мать не унималась с самого утра. В каждой мелочи находила повод для замечаний. То, как Стася держала Эвелину, было «неправильно» — якобы шея у малышки выгибается. Потом — как укутала её перед дневным сном, и «ноги замёрзнут», и «наоборот, перегреешь».
Каждое слово свекрови звучало, как упрёк, как укор, будто Стася — не мать, а ошибка. Стася молчала. Не отвечала. Только сжимала губы, чувствуя, как где-то глубоко в груди копится тяжесть.
Теперь, в 18:00, наступило то немногое время, когда она могла почувствовать себя счастливой. Она сидела с дочкой на полу, расстелив её розовый развивающий коврик в зале. Эвелина посасывала сосочку, периодически выплёвывая её и хохоча. Стася прикрывала лицо ладонями, потом резко открывала его и произносила:
— Ку-ку!
Эвелина смеялась от души, заливаясь звонким, искренним детским смехом. В такие моменты Стася забывала обо всём. О свекрови. О Данином тяжелом характере. О вечных упрёках и недосыпах. Было только они — она и её дочка.
Но тишина была обманчива. Как только Стася подумала, что вечер наконец-то пошёл спокойно, его мать села на диван позади и издала тяжёлый, выразительный вздох. Стася вздрогнула. Но не обернулась. Делала вид, что не слышит.
— Весишь, как корова, — вдруг заявила свекровь. — Вон, ноги в колготках — как у старой доярки. После родов можно было бы и прийти в форму. А то жрёшь как не в себя.
Стася молча провела рукой по спинке Эвелины, чтобы та не испугалась. Она чувствовала, как по телу медленно поднимается стыд, вперемешку с гневом.
— Мальчик тебя взял в жёны, дал дом, дал всё, а ты вместо благодарности расплылась, — продолжала женщина, будто не замечая детского смеха. — Даня любит порядок. А ты посмотри на себя... Ты что, на улицу выходить в таком виде не боишься?
Стася сглотнула. Она не хотела, чтобы Эвелина чувствовала её тревогу. Но грудь сдавило так, что даже дышать стало тяжело.
— Я стараюсь, правда, — прошептала она, всё же не выдержав. — Убираюсь, готовлю, с дочкой всё делаю. Я ведь не отдыхаю.
— Ах, старается! — усмехнулась свекровь. — Ты думаешь, я не вижу, как ты целыми днями с этой девчонкой носишься, как курица с яйцом? Даня вон сидит весь злой — не потому что с работой тяжело. А потому что ты не женщина, а тряпка. Он, бедный, даже на тебя смотреть не может без злости.
Стася отвернулась. В глазах защипало. Она не хотела плакать. Особенно перед этой женщиной. Особенно при дочери.
Эвелина, не чувствуя тишины, продолжала смеяться, дрыгать ножками и размахивать ручонками, пока Стася в очередной раз наклонялась к ней:
— Ку-ку...
Но голос дрожал.
— Ку-ку...
И на третий раз уже не получилось — слеза скатилась по щеке. Она быстро смахнула её. Поднялась с пола, взяла Эвелину на руки.
— Мы пойдём в комнату, — произнесла она, как могла спокойно. — Поиграем там.
— Правильно, — фыркнула свекровь. — Убегай. Прятаться ты мастер.
Стася ничего не ответила. Лишь крепче прижала дочку к груди, унося её подальше от яда, которым пропах каждый угол этого дома.
***
Кухня в доме наполнилась ароматами горячего мяса, свежего картофеля и домашних лепёшек. На столе дымился татарский суп, с любовью сваренный Стасей, рядом — хрустящие пирожки с яйцом и зеленью, салат из свежих овощей, нарезка. Всё было, как всегда — щедро, аккуратно, с душой.
Время приближалось к семи. Все, как заведено, собрались за ужином. Даня уже сидел на своём месте, молча размешивая в тарелке суп. Его отец что-то вяло комментировал, мать Данилы громко нахваливала, как всё вкусно пахнет. Отец Стаси аккуратно потягивал чай, её мать вежливо улыбалась. Только Стаси за столом не было.
Она стояла у плиты, на ней был простой фартук с вышивкой, волосы собраны в низкий хвост. Лицо спокойное, но в глазах — отголоски тех слов, что она слышала за час до этого.
— А ты чего не садишься? — с неожиданной строгостью спросил Даня, бросив взгляд через плечо.
Стася повернулась к нему, мягко, но отстранённо:
— Я не хочу. Аппетита нет.
Свекровь фыркнула и подняла брови:
— Аппетита нет... Интересно, от чего бы это? День на кухне стояла, готовила — и не поесть?
— Мне не хочется, — повторила Стася, избегая смотреть ей в глаза.
Даня поставил ложку на край тарелки, шумно выдохнул. Его лицо стало холодным. Голубые глаза сузились.
— Не понты колоти, а садись, — произнёс он сдержанно, но с напором.
— Правда, не хочу... Я не голодна.
Он молчал пару секунд. Казалось, комната замерла, напряжение повисло в воздухе, как дым от чая. Только Эвелина на руках у матери Стаси вела себя спокойно, играя с ложечкой.
— Ты что, обиделась из-за чего-то? — холодно спросил Даня. — Или опять твоя чувствительность попёрла?
Стася едва заметно качнула головой.
— Нет... всё в порядке.
— Значит, садись. Все за столом. И ты — тоже.
Она стояла, прижав руки к животу, будто это могло защитить её от грубости и чужих взглядов. Потом коротко кивнула, молча села на край стула, чуть поодаль от остальных, как чужая среди своих.
Свекровь едва слышно хмыкнула.
— Вечно с ней что-то. Обидчивая, как девчонка. А мать уже.
Стася опустила взгляд в свою пустую тарелку. Супа себе не налила. Просто сидела, будто присутствовала формально. Молчание накрыло её, как одеяло, в котором не было тепла.
Даня продолжал есть, не глядя в её сторону. Но всё в его лице говорило о том, что разговор этот не окончен.
***
Прошло несколько минут, и кухня опустела. Стася собрала со стола тарелки, аккуратно сложила их в раковину, и принялась за мытьё посуды. Вода струилась по бокам, мягкие губки вытирали остатки пищи, создавая звуки, которые наполняли дом обыденностью. Но несмотря на её внешнее спокойствие, внутри всё было не так просто. Она почувствовала тяжесть в груди — день был тяжёлым, и всё это нагнетало напряжение.
Пока она заканчивала наводить порядок на кухне, Эвелина снова проснулась. Стася услышала её тонкий, чуть обиженный плач, доносящийся из детской. Она вытерла руки о полотенце, посмотрела на дверь, решив, что, возможно, в этот момент Даня где-то в доме, но, услышав плач своей дочери, не могла медлить.
Поставив посуду, она пошла в детскую. Когда она вошла, Эвелина уже успокоилась, но всё равно не могла заснуть. Стася нежно наклонилась над своей дочерью и начала кормить её, ощущая, как та с благодарностью прижалась к груди. Мгновение уюта и покоя. Эвелина — её маленькая радость, её нежность. Стася закрыла глаза, чтобы впитать этот момент и забыть хотя бы на время о внешнем мире.
Тем временем в дверях детской появился Даня. Он стоял несколько секунд, не влезая в её личное пространство. Но его присутствие не могло быть незаметным. Он стоял молча, с выражением лица, которое выражало смесь усталости и чего-то ещё. Стася слегка наклонила голову, стараясь не смотреть на него. Он смотрел на неё и на Эвелину, как будто искал ответы, которых не знал.
— Ты её не покормила раньше? — спросил он тихо, но с явным недовольством в голосе.
Стася на мгновение замешкалась. Она чувствовала, как его слова как-то ущемляют её, заставляют сомневаться в собственных действиях. Всё, что она хотела, это просто быть рядом с дочерью и дать ей покой.
— Да, я её покормила, но она не может спать без этого... — начала она, чувствуя, как слова выходят с напряжением. — Она не может ночевать, если не покормлена.
Даня не отвечал сразу. Он подошел ближе, не прерывая взгляда, и сел на стул рядом с кроваткой.
— Ты так настраиваешь её на капризы, — заметил он холодно. — Это не хорошо. Ты же знаешь, как надо с ней.
Стася попыталась удержать спокойствие. Глубоко вдохнув, она нежно погладила Эвелину по голове, которая в это время успокоилась и снова начала посасывать грудь.
— Я просто хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности, — мягко ответила Стася. — Я хочу быть хорошей мамой.
Даня коротко фыркнул, будто не принял её слова всерьёз. Он вскочил, делая шаг назад, но продолжал наблюдать за ней и за тем, как её руки осторожно держат Эвелину. Как бы он не пытался скрыть своего недовольства, всё было слишком очевидно.
— Ты думаешь, что это лучше для неё? — снова спросил он, не пытаясь скрывать свою раздраженность. — Ты её слишком балуешь.
Стася замолчала. Эвелина в это время отпустила её грудь и задремала, успокоившись. Стася немного поворачивала её, укутывая одеялом, и оглядывалась на Данила, который теперь стоял у двери. Он не сказал больше ни слова, и его молчание оказалось тяжёлым, как груз. В комнате стало тихо, только тихий звук дыхания дочери заполнял пространство.
Даня, видимо, недоволен её реакцией, но ничего не сказал. Он вернулся к двери, скользнув взглядом на дочь и на свою жену. Она не ожидала, что их вечер снова будет омрачён его недовольством.
Стася не могла понять, что именно она сделала не так. Вроде бы всё было просто — она кормила свою дочку, как любая мать, стараясь дать ей чувство защищенности и уюта. Но каждый раз, когда она что-то делала, она чувствовала, что не угождает ему.