Глава 12. Только так вы выживете.
Ночь выдалась неспокойной. Луна едва пробивалась сквозь плотные шторы, а в доме стояла тишина, если не считать одного — плача Эвелины. Девочка, такая обычно спокойная в присутствии отца, никак не могла успокоиться. Она то вскрикивала, то капризничала, утыкаясь в мамино плечо, словно что-то чувствовала... что-то непонятное, но тревожное. Стася, сидя на краю кровати, покачивала дочку на руках, гладила по крошечной спинке, прижимала к груди, шептала убаюкивающие слова.
— Ш-ш-ш... мамина хорошая, мамина родная... Всё хорошо, мама рядом, — приговаривала она, чувствуя, как сердце колотится от тревоги. Эвелина никак не хотела слезать с её рук. Каждый раз, когда Стася пыталась аккуратно положить малышку в кроватку, та начинала плакать ещё громче, до всхлипов, до покрасневших глаз. Не помогало ни покачивание, ни пение колыбельной, ни даже мягкая игрушка, с которой она обычно засыпала.
— Даня... — Стася тихо повернулась к нему, он лежал с открытыми глазами, зарывшись лбом в подушку. — Я не знаю, что с ней. Она не может уснуть. Может, ей что-то снится?.. Или она чувствует что-то?..
Он не ответил сразу. Его молчание давило. Потом медленно повернул голову, глядя на них в темноте.
— Что ты хочешь сказать? — голос был хриплым от недавнего сна и всё ещё скрытым раздражением.
— Я... — она сглотнула, качая малышку. — Можно... можно, она с нами поспит? Только эту ночь. Посмотри на неё... — её голос сорвался. — Она как будто боится, Даня. Не хочу её оставлять одну. Умоляю тебя.
Он выдохнул тяжело. Повернулся полностью на спину и уставился в потолок.
— Стася... — медленно, будто сдерживая себя, начал он. — У нас есть правила. И я не просто так их установил. Она должна спать в своей кроватке. Она должна привыкать. Иначе потом совсем не оторвёшь.
— Я знаю, — быстро кивнула Стася, прижимая Эвелину к себе. — Но ведь это только на одну ночь. Посмотри на неё... ну пожалуйста. Посмотри, как она дрожит, как цепляется. Может, ей страшно, может, что-то ей приснилось.
Эвелина, будто почувствовав тему разговора, ещё крепче вцепилась в материны волосы и тихонько всхлипнула. Даня смотрел на неё, нахмурившись. Молчал. Лицо его было напряжено, челюсть сжата. Но, наконец, он коротко кивнул.
— Ладно. Только эту ночь. Но если завтра будет то же самое — я сам её отнесу.
— Спасибо... — прошептала Стася, как будто он ей спас жизнь.
Они легли втроём. Даня отвернулся на бок, не желая прикасаться. Стася же прижалась к Эвелине, укутала её одеялом, гладила по головке. Девочка задышала тише. Она будто чувствовала, что рядом её мама, её защита, её тепло. Постепенно она начала успокаиваться, всхлипы стихли.
— Мамочка рядом... рядом, — тихо шептала Стася, и наконец сама позволила себе закрыть глаза. Усталость взяла своё.
В ту ночь никто из них не спал крепко. Но было чувство, что так и должно быть. Как будто сама судьба, сама тень за окном говорила: держитесь вместе. Только так вы выживете.
***
Посреди ночи, в тишине, нарушаемой только ровным дыханием Данилы и редкими вздохами Эвелины, Стася резко открыла глаза. Что-то будто бы заставило её проснуться — не звук, не движение, а тревожная, липкая мысль, как будто ветер за окном шепнул ей прямо в ухо: опасность близко. Сердце забилось чаще, и она аккуратно повернулась на бок, чтобы посмотреть на Даню. Он спал на животе, одна рука была под подушкой, другая — вытянута вперёд, ладонь полураскрыта, словно во сне он что-то держал.
Эвелина спала между ними, прижавшись к матери, её маленькие пальчики цеплялись за ткань материнской ночной рубашки. Губы её шевелились, будто она что-то бормотала во сне. Стася осторожно поцеловала дочь в лоб, и взгляд снова упал на Даню.
Он выглядел спокойно, но не расслабленно. Даже во сне его лицо оставалось напряжённым, как будто даже ночью он не позволял себе полностью отключиться. Под глазами тени, губы сжаты. Его широкая спина вздымалась и опускалась, и в свете луны, пробивающемся сквозь щель в шторах, казалась ещё массивнее.
Стася медленно протянула руку и провела по его спине. Сначала несмело, пальцами, будто проверяя, не проснётся ли. А потом уже ладонью — мягко, с заботой. Плечи Данилы были горячими, сильными, под кожей чувствовалась каждая мышца. Она провела ладонью по линии позвоночника, потом чуть ближе к плечу. Всё внутри неё дрожало от нежности.
Она тихо наклонилась и поцеловала его в плечо. Тепло губ на коже было лёгким, почти невесомым, но этого хватило.
— Мм... — глухо отозвался он, чуть вздрогнув. Пальцы дернулись, он приоткрыл глаза.
— Извини... — прошептала Стася. — Я не хотела тебя будить.
Он не ответил сразу. Просто лежал, вглядываясь в темноту, потом повернул голову к ней. В полумраке его глаза блеснули — не гневом, не раздражением, как она ожидала... просто интересом.
— Чего не спится?
Стася пожала плечами, еле заметно.
— Странно как-то... Мне тревожно. Будто что-то... на подходе. Не знаю, как объяснить.
Он молчал. Взгляд его стал жёстче, губы сжались. Он поднялся на локтях, сел на кровати и потянулся к прикроватной тумбе, достал сигарету, потом, вспомнив про Эвелину, отложил её обратно с тихим ругательством. Малышка чуть шевельнулась во сне, но не проснулась.
— Мне тоже снилось что-то странное, — наконец сказал он. — Отец стоял у калитки и говорил, что нас кто-то продал. И я не мог войти в дом. Он был закрыт.
Стася медленно села, подтянув ноги к груди.
— Даня... а вдруг это правда? А вдруг... кто-то действительно на нас смотрит? Вспомни, та записка... звонки... тот мужик в чёрном... и сегодня Эвелина, она ведь не просто так вся ночь не спит. Может, она чувствует?
Он посмотрел на неё. Долго. Пристально. Потом вздохнул и протянул к ней руку, положив на колено.
— Если кто-то к нам сунется — он пожалеет. Слышишь? Пока я жив, никто не тронет ни тебя, ни её. Но ты должна быть рядом. Не пугаться, не паниковать. Думать чётко. Мы с тобой — одна семья. И ты — моя женщина. Мать моей дочери. Поняла?
Она кивнула. Слёзы блестели в её глазах, но она не проронила ни одной.
— Поняла.
Он притянул её ближе, поцеловал в висок.
— Ты у меня сильная. Я это сразу знал, как только увидел.
Стася легла обратно рядом с ним, прижавшись щекой к его плечу.
— Я просто боюсь её потерять... — прошептала она. — Эвелина — это всё. И ты. Без тебя я...
— Без меня ты не останешься, — твёрдо сказал он. — А теперь спи. Утром нужно будет многое обсудить. Надо укреплять дом. Надо подготовиться ко всему.
Она кивнула, закрывая глаза. Её сердце всё ещё стучало быстро, но уже не от страха — от ощущения, что рядом с ней стена. Её Даня. Бесстрашный, жестокий, но её. Пока он рядом, она могла дышать.
Снилось ей поле. Огромное, снежное. Впереди стоял дом, от которого шёл дым из трубы. А на пороге — Даня, в чёрном пальто. Он ждал её и Эвелину. Ждал, чтобы закрыть дверь и больше никого не пускать внутрь.
И вдруг стало тепло. Очень тепло.
***
Утро выдалось мутным, с низким небом и мокрым снегом за окнами, что таял, едва коснувшись земли. В доме было тепло, но атмосфера была тревожно вязкой, как перед грозой.
Стася проснулась раньше всех. Эвелина, наконец, крепко спала в своей кроватке, не издавая ни звука. Даня лежал на спине, его лицо было напряжённым даже во сне — будто даже отдых для него был ещё одной обязанностью. Стася осторожно встала, стараясь не разбудить его, и направилась на кухню. Она на автомате поставила воду, достала кастрюлю, начала резать овощи — ей нужно было занять себя делом, иначе мысли вновь начали бы давить на грудь.
Она не слышала, как в комнату вошла его мать. Только тогда, когда та громко кашлянула, Стася обернулась. На лице свекрови — ни приветствия, ни тепла, ни даже раздражения. Только равнодушие.
— Ты встала рано, — сказала она. — Молока у тебя хватит, если не будешь так бегать по утрам.
Стася сдержала вздох.
— Всё в порядке, — ответила она тихо. — Эвелина спит, я просто решила приготовить на завтрак.
— М-м, — хмыкнула свекровь и села за стол, глядя в окно. — Даня у тебя слишком нервный. Ты должна быть с ним мягче. А то с такой рожей, как у тебя вчера вечером, не мудрено, что он зол.
Стася ничего не ответила. Только отвернулась обратно к плите и продолжила нарезать морковь. Эта женщина выводила её из себя, но скандал в доме ей был не нужен. Она знала — Даня встанет, и если увидит, что в доме напряжение, первым делом накажет её, а не свою мать. Он был не из тех, кто делит вину пополам.
Через десять минут Даня вошёл в кухню. Его волосы были растрёпаны, на поясе — ремень, рубашка не застёгнута. Он выглядел усталым и хмурым.
— Доброе утро, — бросила Стася, глядя на него с нежностью, которой так боялась сейчас. Она надеялась, что хоть утро пройдёт без крика.
— Угу, — отозвался он, проходя мимо неё и беря чашку чая. Он сделал глоток и посмотрел на мать. — Что опять не так?
— Я молчу, Даня, — пожала плечами та. — Просто наблюдаю, как твоя женщина тебя не слушает.
Он обернулся к Стасе, хмуро глядя в её глаза.
— Ты что, опять? — голос был тихим, но в нём сквозил металл. — Опять с тоном разговариваешь?
Стася широко открыла глаза, растерянно качая головой.
— Я... я ничего не говорила! Просто... утро доброе пожелала...
— Не ори на меня глазами, — отрезал он. — Говори мягче. Я тебе сколько раз говорил?
— Прости, — выдохнула она. — Я... постараюсь. Правда.
Он подошёл ближе, взял её за подбородок и заставил посмотреть в его глаза.
— Не старайся, а делай. Ты у меня не для того, чтобы вольности себе позволять. Поняла?
Она кивнула. Голос её дрожал, но слёз она не пустила — он не выносил слез.
Он отпустил её и сел за стол. Мать усмехнулась и встала, чтобы подать ему хлеб.
— Вот и молодец, сынок. Женщина должна знать своё место.
Стася отвернулась, сдерживая стук в груди. Она не хотела, чтобы Эвелина росла в доме, где женщину не слышат. Но и уйти она не могла. Не сейчас. Не с Даней.
Закончив с завтраком, Даня вышел на улицу — перекурить. Стася стояла у окна и наблюдала, как он, закутавшись в пальто, делает затяжку, глядя вдаль. Он был как ледяной камень. Холодный, неумолимый... но её. Только её.
Она прошептала:
— Господи, дай мне сил... ради Эвелины.
И, словно в ответ, за её спиной послышался первый капризный писк дочки.