Глава 21. Канистра
Ночь в её комнате была чужой. Казалось, даже стены отшатнулись, отвернулись от неё, не желая слышать её дыхания, её мыслей. Потолок давил, темнота тянула за волосы, а тишина грызла уши. Габриэлла сидела на полу, обхватив колени, словно пытаясь удержать себя от распада на куски. В голове пульсировала только одна мысль: они живы. Они продолжают пить, смеяться, ходить по улицам — а Изабеллы нет.
Она снова и снова перебирала в памяти последние минуты, когда видела сестру. Тепло её рук, запах её волос, улыбку, которой она всегда прикрывала усталость. И вместе с этим — письмо. Каждое слово Изабеллы жгло сильнее огня. Особенно те строки, где упоминалось имя: Ламин.
— Ты забрала её у меня, — прошептала Габриэлла в пустоту. — Ты забрал мою сестру. Ты забрал мой мир.
Слёзы не шли. Их будто выжгли вместе с её прежней жизнью. Осталась только пустота и глухая ненависть, из которой росло решение. Оно пугало, оно казалось диким, но чем дольше она сидела, тем реальнее становилось.
Она поднялась и накинула пальто. В зеркало мелькнуло её лицо — бледное, с красными глазами, словно из другого мира. «Не я», — подумала она. — «Это не я, это та, кто осталась после неё».
Магазин у дороги работал круглосуточно. Внутри было слишком ярко, слишком обыденно. Мужчина за кассой зевал и листал телефон. На секунду Габриэлла почувствовала себя сумасшедшей: что я вообще делаю здесь?. Но ноги несли её сами.
Она направилась к полке с хозяйственными товарами и увидела то, что искала: канистра с бензином для заправки генераторов. Красная, блестящая, как знак.
Пальцы дрожали, когда она взяла её в руки. Металл холодил кожу, и ей показалось, будто сама смерть легла в ладони.
Кассир поднял глаза, лениво пробил товар.
— На дачу? — спросил он, даже не думая.
— Да, — голос её прозвучал чужим, слишком ровным. — На дачу.
Он кивнул, вернулся к экрану. Никому не было дела. Никому не было дела до того, что внутри неё бурлило, что в этой банальной покупке прятался конец чьей-то жизни.
Домой она не пошла. Такси довезло её к кладбищу, и водитель не задал ни одного вопроса. Ночь была ледяной, воздух пах сырой землёй. Она шла медленно, обнимая канистру, как ребёнка.
Могила Изабеллы нашлась сразу — Габриэлла приходила сюда слишком часто. На холодном камне лежали завядшие цветы, которые она оставляла три дня назад.
Она присела рядом и положила руку на плиту.
— Я больше не могу, Белла, — шептала она. — Я пытаюсь держаться, но каждый день режет по живому. Они дышат, они улыбаются. Ламин дышит. А ты лежишь здесь. Разве это справедливо?
Слова рвались сами, вместе с болью, которая больше не помещалась внутри.
— Я знаю, ты просила... не пачкать душу местью. Я слышала твой голос, когда птицы пели тогда... Но как я могу? Как я могу жить, зная, что они сделали с тобой, и ничего не сделать?
Она подняла взгляд к небу. Тучи медленно плыли, скрывая луну. В этот момент казалось, что даже Бог отвёл глаза.
— Я не знаю, стану ли я чудовищем, если сделаю это. Но я точно знаю: я уже чудовище, если просто живу дальше.
Тишина ответила ей, и только ветер прошелестел между крестами и плитами.
Габриэлла встала. Она больше не колебалась. Решение было внутри неё, твёрдое, как камень.
Уже возвращаясь домой, она заметила, что идёт иначе. В её шагах появилась цельность. Она держала канистру крепко, и теперь это был не просто предмет. Это было её оружие, её правда.
Габриэлла знала, что завтра ночью пойдёт туда — к дому Ламина. Знала, что её руки дрогнут, что сердце будет рваться наружу, но сделает. Должна сделать.
— Прости меня, Белла, — прошептала она, закрывая за собой дверь. — Но по-другому я не умею.
И в ту ночь она впервые за долгое время уснула. Сон был тяжёлым, мутным, но в нём не было боли. Только огонь.