Глава 17. Исповедь в темноте
Комната тонула во мраке. Окно было открыто, но даже ночной воздух не приносил облегчения — только холод пробирал до костей. Ламин сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в никуда. В руках он держал бутылку, но так и не открыл её. Алкоголь больше не спасал.
Его разъедала тишина. В ней снова и снова всплывал её голос. Крики. Укор. Ненависть.
И всё же — воспоминания о её улыбке. Чистой, редкой, как свет в его тёмном мире.
Он зажал лицо руками, будто хотел стереть эти картины. Но они не исчезали.
— Чёрт... — выдохнул он, дрожащим голосом. — Чёрт, я же люблю её.
Эти слова прозвучали так, будто он сам себе вынес приговор. Невозможный, абсурдный, но слишком настоящий.
— Да, люблю, — повторил он, уже громче, с отчаянием в голосе. — Люблю так, что с ума схожу.
Он ударил кулаком по полу. Какой смысл в этом признании? Она ненавидит его, считает чудовищем — и она права. Он разрушил её семью, её жизнь. Он сам стал источником её боли.
— Как я могу это чувствовать?! — Ламин почти закричал, срывая голос. — Как я смею любить её, если именно я сделал её несчастной?!
Но чем сильнее он отрицал это чувство, тем яснее понимал: оно росло внутри, пожирая его.
Он вспомнил их первые разговоры. Тогда он был «Райаном» — маской, которую надел, чтобы спрятаться от её ненависти. Он хотел просто убедиться, что она ничего не знает. Но вместо этого... он увлёкся.
Её доверие стало наркотиком. Её смех — единственным звуком, который возвращал ему ощущение, что он всё ещё человек.
— Господи... — прошептал он, запрокидывая голову к потолку. — Она верила мне. Она видела во мне того, кем я никогда не был.
И именно это убивало сильнее всего. Потому что впервые за долгие годы он захотел быть другим. Не Ламином — циничным, дерзким, готовым на любое дно. А человеком, которого она видела в «Райане».
Человеком, который мог бы быть рядом с ней.
Но это было невозможно. Слишком поздно.
— Чёрт... — он сжал кулаки до боли. — Она изменила меня, даже не зная об этом. А я... я уничтожил её.
Тишина снова поглотила комнату. Только тяжёлое дыхание и сердце, которое билось так, будто пыталось вырваться из груди.
— Но это правда... — прошептал он в темноту, смиряясь с приговором. — Чёрт, я люблю её.
И именно это признание стало его самой страшной тайной.
...
Он поднялся, прошёлся по комнате, будто пытаясь вытоптать из себя это чувство. Но вместо ярости приходили картины из воображения — странные, почти чужие.
Он вдруг представил, как могло бы быть.
Не клубы, не драки, не грязные тайны.
Он — просто парень, гоняющий мяч на стадионе вместе с Гави. Они смеются, спорят, кто лучше бьёт по воротам. Вечером они приходят к нему домой — там Габриэлла, сидящая за книгой, слегка раздражённо бросает: «Вы опять всё утоптали грязью». Но в её голосе нет злости, только забота.
Он представил, как они втроём сидят за ужином. Смех. Шутки. Дом. Простая, чистая жизнь, которую он никогда не знал.
— Если бы я тогда выбрал другой путь... — выдохнул он и усмехнулся, но горько. —всё могло быть по-другому.
Эти образы разрывали его ещё сильнее.
Он понимал: это лишь фантазия, иллюзия, которой никогда не суждено стать реальностью.
Слишком много крови, слишком много боли уже пролито.
Он вернулся на пол, снова закрыв лицо руками.
Теперь он знал: его жизнь навсегда разделилась на «до» и «после Габриэллы». И самое страшное, что «после» уже не исправить.
— Я люблю её, — произнёс он в последний раз, почти шёпотом. — Но именно поэтому я никогда не смогу быть рядом.