Хрупкая тайна

Кэнди

Первый день прошел ужасно.

Не то чтобы я ожидала, что все пройдет по-другому. Но я считала, что смогу. Мне казалось, что, если заставить себя сидеть на лекциях, все получится. У входа в аудиторию сжимала кожу на руке пальцами в надежде, что физическая боль ненадолго затмит воспоминания. И ничего не вышло.

Просидев до трех часов дня за дальним столиком кафетерия, я направляюсь домой и вру родителям, бросая им всего один ответ – "это было терпимо".

Только правда в том, что страх управляет всей моей жизнью. Я боюсь, что тот день повторится, и громкие крики перестанут быть выдумкой. А способа избавиться от мыслей хотя бы на несколько часов мне не удается найти. И самое странное, что смерть ведь давно не пугает меня. Наверное, это лишь реакция тела на тот день, который длится пятый год.

— Ты делаешь неправильно, – бурчит Энди и отбирает у меня детали лего. — Смотри, как нужно!

Я отрываюсь от собственных мыслей, замечая пустую ладонь, и перевожу взгляд на брата, который сосредоточенно собирает дом-лего.

— Слишком сложное занятие для меня, – усмехаюсь и подкладываю подушку под голову, снизу следя за его движениями.

— Конечно, ты же девочка. Это занятие для парней.

— Эй, что за ранняя стадия сексизма! Я могу собрать твое лего, ладно? Мне просто не хочется.

Он хмурит лицо, отвлекаясь от работы.

— Сексизм?

— Угу, спроси у мамы, она будет рада провести тебе часовую лекцию о том, почему мужчины должны находиться наравне с женщинами в любой сфере.

Энди качает головой в отрицании.

— Ну уж нет! Лучше продолжим строить мне дом.

Брат сидит на ковре в своем костюме бэтмена с капюшоном, под которым скрываются черные волосы, и сосредоточенно прикладывает деталь к детали. Он любит все связанное с Мстителями, поэтому родители несколько дней назад купили ему дом доктора Стрэйнджа. И почему маленьким детям нравится либо Человек-паук, либо он? А как же Капитан Америка? Я давно не пересматривала Мстителей, но точно помню, как у двенадцатилетней версии меня текли слюнки при одном его появлении.

— Как прошел твой день, хм?

Энди не отвечает мне, продолжая строить.

— Я разговариваю со стеной?

— Кэнди, ты мешаешь мне работать, – показательно тяжело вздыхает, поправляя волосы. — Я был у Альберта дома. Мы играли в машинки, а потом смотрели фильм "Оно".

— Стоп. Что?

Я резко поднимаю голову и сажусь на пол.

— Кто вам разрешил смотреть этот фильм? Где были родители Альберта?

— Они уехали в магазин, – спокойно отвечает Энди, не понимая моего недоумения.

— Стоп. Что? – снова повторяю. — Они оставили вас двоих без присмотра?

Не знаю, что творится с его родителями, но это ненормально оставлять двоих пятилетних детей без присмотра, особенно в этом возрасте, когда они становятся чересчур любопытными. Я помню, как месяц назад Энди решил, что готовка – его мастерство. Мы с мамой тогда были в моей комнате и не смогли вовремя остановить катастрофу. Сковородка со сгоревшими яйцами воспламенилась, и только тогда брат закричал.

— Нет, с нами была его сестра.

— Ей же вроде двадцать лет, не так ли?

— Не знаю, – Энди откладывает оставшиеся детали в сторону и устремляет взгляд на меня. — Но она постоянно жалуется на свой университет.

— И она ничего не сказала вам, когда вы включили этот фильм?

— Она смотрела его с нами.

Хорошо... Мне стоит сказать маме, чтобы Альберт впредь приходил к нам домой.

— Как ты себя чувствуешь? Этот фильм не для детей, Энди, – качаю головой, искренне беспокоясь. — Больше не смотри ужастики, пока не вырастешь.

— Ты странная, Кэнди.

Я поднимаю брови и склоняю голову влево, вопросительно смотря на брата, который не ощущает никакой неловкости за сказанные слова. Да, Энди прав. Но неужели моему пятилетнему брату нужно говорить это вслух?

— Альберт так сказал, – добавляет он.

Прекрасно, теперь и его друзья так думают.

— Я не странная, – пытаюсь отрицать этот факт перед Энди, ведь дети не любят таких. Они тянутся к крутым людям.

— Он сказал, что дома учатся только странные дети, которым не нравится дружить с остальными, – Энди поджимает губы и хмурится. — Но я ответил, что это не его дело, Кэнди.

Мне нравилось дружить с людьми.

Когда-то нравилось.

— Так ты теперь защищаешь меня? Мне кажется, это слегка рано, ведь я старше, а значит, это моя забота.

Как только слова вылетают из рта, в районе сердца начинает колоть. Тело отвергает собственную ложь. Я даже ее спасти не смогла.

— Папа сказал, что я защитник, – гордо заявляет брат, расправляя плечи. — Ты девочка, и мой долг защищать тебя.

Мне определенно стоит сказать маме, чтобы она провела ему лекцию про сексизм, потому что ранние зачатки стоит искоренить, и чем раньше, тем лучше.

Я облокачиваюсь спиной об его кровать и прижимаю ноги к себе, снова возвращаясь в стадию наблюдателя. Мне нравится сидеть с ним по вечерам до того момента, пока папа не заходит в комнату и не разделяет нас по комнатам. Я думаю, что моя связь с братом настолько сильна только по одной причине. Энди родился после трагедии. На его лице нет никакого отпечатка смерти, и он не знает, что виновата я.

Мне кажется, что все люди, жившие в тот день, сломались, сжимая в руках телефон или смотря в телевизор. А Энди не знает об этом ничего. Для него я все еще та Кэнди, с которой мало кто общается. Для брата я просто странная сестра, разговаривающая с котом. Не тот человек, о котором кричат заголовки СМИ.

— И мне нравится, что ты странная, – через время добавляет Энди.

— Правда?

— Да, сестра Альберта другая. Она... странная, но в плохом смысле. А ты в хорошем.

— И что это значит?

— Я просто люблю тебя и твой странный характер. Мама говорит, что у тебя произошло что-то плохое в детстве, поэтому ты боишься людей. И поэтому я сказал Альберту, чтобы он замолчал. Его сестра вообще слушает музыку на колонке так, что нам приходится уходить играть в подвал, чтобы не оглохнуть.

Я всего лишь тихо вздыхаю, а уголки губ медленно дергаются, растягиваясь в улыбку.

— И я люблю тебя и твой характер, Энди.

Папа пару раз стучит к нам в комнату, прежде чем зайти. Мы с братом одновременно поворачиваем голову.

— Но еще даже нет десяти! – грустно мямлит Энди, склоняя голову вниз.

— Да, но ты вчера не спал до трех часов ночи, поэтому мама решила, что с этого дня ты будешь ложиться раньше, – твердо проговаривает отец.

Папа никогда не строг со мной, а с Энди – да. Он думает, что у него характер мамы, поэтому с ним следует быть осторожнее. Гвен, конечно, фыркает на подобные заявления и считает, что у папы развивается старческая тревожность.

— Спокойной ночи, Энди, – целую его в лоб, а после подставляю свой, чтобы он мог повторить мои движения. Брат всегда проявляет свою любовь ко мне через повторение тактильных контактов.

— Спокойной ночи, Кэнди. Я люблю тебя.

— И я.

Мы с папой покидаем его комнату, забирая все виды планшетов и выключая свет, слыша в след недовольные вздохи. Я чувствую, как много вопросов хочет задать отец, но молчит, не зная, как ко мне лучше подобраться.

— Ты слишком громко думаешь. Со мной все будет нормально, а, если нет, значит, не судьба, – поворачиваюсь и кладу голову ему на грудь. Папа, ощущая мою готовность к тактильному контакту, обхватывает мои плечи и прижимает поближе к себе. — У меня всегда есть возможность перейти на домашнее обучение.

— Я просто...

— Пап, – освобождаюсь из объятий и беру его ладонь, немного поглаживая. — Помнишь, ту песню, что в детстве мы сочинили с Ханной?

Он кивает, а его лицо сжимается от боли, вспоминая слова детской песенки, предназначенной скорее для взрослых.

Я закрою глаза и все будет иначе на утро,

Оно обещает быть добрым к нам и согревать солнцем.

Но только утром.

А пока темное небо сидит в наших душах,

Мы закроем глаза и представим его,

Ведь оно может и не наступить,

Если его сильно не ждать.

— Я все еще жду утро, – лгу ему, а он понимает, видит это по глазам.

Папа осторожно целует меня в лоб и уходит. Знаю, что сейчас направится к маме и расскажет, что все не так плохо, как они думали. Никто не собирается расстраивать ее, поэтому мы оставим наши понимающие взгляды в секрете.

Утро я больше не жду, перестала в день смерти Ханны. Я устала настолько, что боль внутри износилась до потертостей, которые невозможно излечить. Я лишь повторяю строчки, уже не веря в них, и ложусь на кровать. Перед сном думаю, что все страдания не вечны, они обязательно закончатся, и странным образом мысль о смерти, которая в один день настигнет и меня, прибавляют легкости в отношении следующего утра. Ведь все имеет свойство заканчиваться; страдания, от которых избавит только могила, не исключение.

Завтра все будет иначе? Не знаю, утро ведь больше не доброе ко мне, потому что я его не жду.

♡♡♡

— Что ты здесь делаешь? – рявкает знакомый голос над уходом, отчего кровь сходит с лица, превращаясь в белое полотно, выражающее исключительно страх. — Я спрашиваю тебя, Кэнди Митчелл, что ты здесь делаешь?

Замешательство вырисовывается на лице, когда я оборачиваюсь, пока полностью не сменяется на непонимание и отрицание.

Может это сон?

Я щипаю себя за кожу на ладони, но фигура, возвышающаяся надо мной, не пропадает.

Коул. Тот парень из кафетерия.

Его темные волосы блестят, как после тренировки, глаза сужаются в ожидании ответа, а скулы неестественно проглядываются на лице. Злость. От него несет ей за километр. Как только мой взгляд опускаются ниже, я замираю. Коул стоит без футболки в одних шортах посреди женской раздевалки.

Секунда. Ровно столько требуется, чтобы осознать, что я тоже перед ним в штанах и спортивном лифчике. Мгновенно прикладываю руки к груди, стараясь закрыться, хотя его взгляд не опускается ниже лица.

— Что ты здесь делаешь? – отступаю, видя в нем угрозу.

— Что? – ядовито выплевывает, сохраняя дистанцию, только его лицо приобретает иное выражение – он смотрит на меня, как на идиотку. — Что я делаю в раздевалке хоккейной команды, в которой играю?

Оцепенение. Только таким словом можно описать состояние моего тела. Я, не приоткрывая рта, отворачиваюсь в сторону и натыкаюсь на черные надписи на красных стенах – Брукфилд Флеймз, далее на хоккейные клюшки и на подписные шкафчики. Но ведь...но ведь девушки из группы сказали, что здесь женская раздевалка. Глупая! Конечно, они шутили надо мной, следовало это осознать по тому, как их лица надменно искажались, когда указывали мне путь. Следующей парой у нас обязательные занятия спортом, и я выбрала еще месяц назад наиболее привлекательный для меня – теннис. Пять минут назад мне показалось, что девушки, стоящие в теннисных юбках, знают, как пройти к раздевалке. И, конечно, я не ошибалась, просто со мной они не хотели делиться, предпочтя унизить.

Здесь все о хоккее, как я не могла понять это ранее? Как вообще пропустила все детали мужской раздевалки, кричащей о том, что тут не место девушкам?

— Это что новый прикол от студенток? – морщится Коул. — Думаете, мы тут трахаем всех, кто входит внутрь?

Что...

Я резко поворачиваюсь к нему, не отрывая рук от тела, и пытаюсь возразить, правда пытаюсь, но не выходит. Выгляжу, как рыба на суше.

— В прошлый раз с Джо это было тоже намеренно?

— Я не...

Но останавливаюсь, задумываясь над его словами. Он ведь имеет в виду то, что я специально зашла в мужской туалет? Кровь от осознания его подозрений резко приливает к лицу, окрашивая его в красный.

— Нет! – хрипло возражаю, бегая глазами по комнате, и приоткрытая дверь успокаивает. Остается только забрать вещи и выбежать, никогда не возвращаться в это крыло университета и не спрашивать людей ни о чем. — Я не...Мне сказали, что тут раздевалка. У меня теннис...

Коул вскидывает брови кверху, не забавляясь, а злясь еще больше.

— Передай тому, кто придумал эту херню, что они подобрали не лучший день. Никто не в настроении для женских игр после отвратительной тренировки.

— Но я не...

Не успеваю договорить, через дверь вваливается толпа незнакомых парней, громко переговаривающихся между собой. Они тормозят, замечая меня по центру раздевалки. Тело охватывает страшная дрожь, когда, вероятно, хоккеисты, голые по пояс, проходят ближе ко мне. Кто-то начинает свистеть, кто-то с отвращением косится на меня, а кто-то, как Джо и пару парней около него, осторожно заостряют внимание на Коуле, не уделяющим вошедшем и капли внимания. Он сосредоточен на мне, и я совру, если скажу, что это пугает меньше, чем толпа из двадцати парней.

— Неужели кто-то новый? А я думал, что Анна и Бриджит не пускают новеньких, – раздается смешок незнакомого мне человек, который подходит ближе остальных и закусывает губу, оценивая меня. — Не люблю костлявых, хотя лицо довольно симпатичное. Давай не здесь, ладно? Подождешь меня у раздевалки, я быстро...

Не успеваю отреагировать и попытаться объясниться, только вижу, как Коул грубо хватает меня за запястье, на ходу хватая мою сумку, и выводит из раздевалки под громкие крики парней. Пелена слез застилает глаза. Невероятно обидно. Я ведь ничего не сделала двум девушкам, указавшим путь сюда. Я ничего не сделала, чтобы на меня злился Коул. И я ничего не сделала, чтобы люди отпускали отвратительные комментарии, пялясь на мое оголенное тело. Разве они не видят, что мне страшно и из-за этого нарушена двигательная система?

— Что, черт возьми, со всеми вами не так? Хоккейная команда не ваш источник приколов! В прошлый раз разве непонятно вам объяснили? – он отпускает мое запястье, и я пячусь назад, уже через полметра ощущая спиной холодную поверхность стены. — Передай Анне и Бриджит, что, если они снова посмеют послать нам девушек, я повешу их парней за яйца в главном зале университета!

Не получается сдержать слезы от повышенного тона. У меня и в детстве были проблемы с переживанием агрессии со стороны других людей, а сейчас все хуже в разы.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь, – всхлипываю. — Прости, я...я спросила, куда идти, а они указали на вашу раздевалку и сказали, что здесь женская зона. Я не заметила никаких надписей.

Смотрю на ноги, которые от влаги в глазах троятся, и ощущаю, что Коул не двигается с места. Спортивная сумка падает на пол с треском. Наверное, термос с травяным чаем треснул и залил вещи. На мгновение повисает молчание, и мне кажется, будто Коул ушел, но нет. Я слышу, как громко он дышит.

— С Джонатаном все тоже было не специально, – добавляю, пытаясь оправдаться и справиться со стыдом. — Я иногда не замечаю, куда иду, – снова срываюсь на всхлип. — Прости. Я правда не хотела. И я не хочу переспать с кем-то из вас, честно! Мне...Мне просто нужно переодеться для занятий по теннису. Я не хотела никого из вас беспокоить.

Отлипаю от стены, пытаюсь выбежать, куда угодно, лишь бы не оставаться с ним. Как же стыдно и до тошноты обидно. Мне не позволяют скрыться, преграждая путь. Я чуть не впечатываюсь во все еще голую грудь парня, но успеваю затормозить, стираю ладошкой слезы, и зрение, наконец, фокусируется. Кухня. Так можно описать помещение, посреди которого мы стоим. Три холодильника, набитых напитками и снеками, фурнитура, обложенная по сторонам подписанными кружками, и вытянутый стол с барными стульями. Все в красно-черных оттенках и везде логотип хоккейной команды «Брукфилд Флеймз». Нужно быть слепой, чтобы не заметить этого. И я, оказывается, слепая, или настолько погружена в мысли, что не вижу вокруг себя ничего.

— Держи, – голос Коула меняется, когда он протягивает мне из моей сумки белую футболку. Он звучит спокойней, не так пугающе, как несколько минут назад.

Дрожащими руками обхватываю протянутую вещь и поворачиваюсь к нему спиной, быстро натягивая ее на себя. Грамм успокоения возвращается в тело, когда мнимая защита в виде футболки оказывается на мне.

— Сегодня была ужасная тренировка, Кэнди. Тренер Флорес надрал нам зад, и мы, в общем, немного перессорились все, – зачем-то информирует меня, когда я поглядываю на тарелку фруктов на столе, лишь бы не смотреть на него. — И Дейв со своей Оливией на тренировке, которая отвлекала всех...

Не могу взглянуть ему в глаза, и от состояния истощенного короткой истерикой организма уже не ясно, по какой причине. То ли от стыда за свою оплошность, то ли от обиды.

— Я не знала, что тут тренировка и что у вас сложный день. Я не хотела никого из вас отвлекать. Я вас не знаю и Анну с Бриджит тоже. Это всего лишь мой второй день в университете!

— Прости.

Мне послышалось? Наверное, сознание играет злую шутку со мной. Я откашливаюсь, теряя дар речи, и перестаю сверлить взглядом еду хоккеистов, заглядывая ему в лицо. Влажные капли скатываются по губам, спускаясь к подбородку, брови больше не хмурятся, разглаживая морщинку, а карие глаза мечутся по мне.

— Что?

— Прости, я был не прав, Кэнди, – он за одну секунду преодолевает расстояние между нами, но я отскакиваю назад. Правда, ему не нужна была я. Коул набирает воды из очистителя и протягивает мне стакан, замечая, все еще рвущиеся наружу всхлипы. — Я должен был сдержаться и не срываться на тебе, не разобравшись.

Не принимаю стакан, продолжая пялиться на него, как на инопланетянина. Не ожидала от него извинений. Я вообще от людей не ожидаю ничего хорошего.

— Я не буду к тебе подходить, – поднимает руки вверх в знак капитуляции и ставит стакан на стол. — Выпей.

Отрицательно качаю головой, не принимая ничего и стараясь привести мысли в порядок, чтобы взять сумку и уйти.

— Не нужно, я ухожу.

— Кэнди, сядь и выпей, – снова приказной тон, заставляющий волноваться.

— Я не хочу никого отвлекать и..., – замолкаю, вспоминая того парня, — не хочу, чтобы тот парень подумал, что я жду его тут.

— Не волнуйся насчет него, я разъясню все команде, а теперь сядь за стол и выпей воды. Тебе нужно успокоиться.

Я кошусь на приоткрытую дверь, прикусываю внутреннюю сторону щеки, и часто дышу. Из коридора раздается топот. Кто-то идет к нам, возможно, один из полуголых парней, что думает, будто я готова переспать с ними. А я не...это последнее, чего я хочу.

Коул замечает мой взгляд и захлопывает дверь, оставляя нас наедине в комнате размером не больше четыре на четыре метра. Естественно, я волнуюсь и все же делаю несмелый шаг в надежде, что после первого глотка меня выпустят отсюда.

— Не беспокойся, никто сюда не зайдет.

Киваю, а беспокоиться не перестаю.

— Поговорим?

— О чем? – давлюсь глотком воды, рассматривая покрасневшие пальцы, сжимающие стакан.

— О произошедшем. Не хочу, чтобы ты думала, что я такой мудак.

— Не думаю.

— А должна была, Кэнди, потому что так я себя и повел.

Я пожимаю плечами, единственная реакция тела, которая остается не замороженной. Я просто не думаю о людях. Не знаю, может ли Коул воспринять это как комплимент.

— Бриджит и Анна постоянно устраивают представления в нашей раздевалке, подсылая к нам девчонок, которые полуголые вешаются на нас. Не думай, что я как-то осуждаю этих девушек, нет. Хотя немного, потому что такое разваливает спортивный дух и настрой на игру. Мы здесь должны тренироваться и не отвлекаться, поэтому моя реакция была столь эмоциональной.

— Я правда не знаю никакую Бриджит и Анну, – мы снова устанавливаем зрительный контакт, и от него становится некомфортно, не знаю, создается впечатление, что он лезет в голову.

— Знаю. Теперь знаю. Я сказал это не в укор тебе, а как разъяснение, почему повел себя так, – Коул снова делает шаг вперед, и я спиной отклоняюсь назад, чуть не теряя равновесия и не падая на пол, в последний момент ухватываюсь за столешницу. — Черт возьми, Кэнди, я не хочу причинить тебе боли. И, если тебе так показалось, значит, я еще больший мудак, чем думал.

— Дело не в тебе, – тараторю из-за его взгляда, полного вины. — Я на всех так реагирую, – не успеваю закрыть себе рот, а после жалею, жуя тонкий слой кожи щеки. Коул замечает мою реакцию.

— Ладно, – он делает глубокий вдох и не двигается с места. — Я все же спрошу сейчас у тебя один вопрос, а ты постарайся ответить правду, хорошо?

— Я...

— Всего один вопрос.

— Ладно.

— Твои родители как-то причастны к твоему страху? – медленно начинает он и сразу берется за изучение моих реакций. — Слушай, я не собираюсь никому ничего рассказывать. Еще тогда в кафетерии заметил, что ты напугана. Тебе нужна помощь?

— Что...Нет! – вскрикиваю и вскакиваю с места. — Родители тут ни при чем. Они у меня замечательные, я...

— Кэнди, не бойся, хорошо? – его глаза округляются от моей реакции и, наверное, он лишь находит в ней подтверждение своим словам. А вдруг теперь у родителей будут проблемы из-за этого? Что, если он решит пожаловаться полиции? — Я не собираюсь ничего делать, успокойся.

А я уже не могу, накручивая себя до такой стадии, что ноги немеют.

— Не нужно, пожалуйста, Коул. Просто забудь. Я клянусь, что родители тут ни при чем.

— Тебя обижают в университете? Или обижали в школе?

И эта фраза произнесена по-другому. Легче. Будто с положительным ответом на такой вопрос он выйдет с облегчением. Коул настолько ошибается, стоя передо мной и произнося "школа" с выдохом и спокойствием.

Слово врывается в тело, как пуля, разрывая кожу в районе груди.

Школа.

Обижали ли меня там? Нет.

Убила ли она меня? Да.

Я смотрю на него, уходя мыслями глубоко внутрь себя, прокручиваю снова и снова воспоминания, которые от одного слова развеивают все крупицы тишины в голове.

— Прости, я не хотел. Кэнди, ты слышишь меня? Я идиот.

Он подбегает ко мне и останавливается в нескольких сантиметрах. Запах Коула по чертовой несправедливости приобретает нотки морского бриза, и я резким движением вжимаюсь в сзади стоящий холодильник, мгновенно ощущая боль в пояснице от толчка.

Мои глаза расширяются от ужаса.

— Я не должен был спрашивать у тебя про школу. Успокойся. Просто забудь о моих словах.

— Отойди, – сипло хриплю. — Пожалуйста, не трогай меня.

Эти слова грохотом проходятся по помещению, когда звук не переходит за черту шепота. И Коул, который не успел и прикоснуться, отстраняется.

— Я идиот. У меня не было цели напугать тебя.

— Они бы никогда, – отворачиваюсь в сторону, борясь с новым потоком слез.

Коул, парень, которого я едва знаю, набрасывается с вопросами о моем странном поведении. Неужели все люди видят, что я готова умереть от остановки сердца, если кто-то начнет громко говорить или делать резкие движения. Да вообще делать любое действие, которое происходило тогда?

Неужели моя сломленность — это такая же очевидная вещь, как и то, что земля круглая?

Я отвыкла находиться в обществе не осведомленных людей и не знаю, как реагировать на их реакцию. А что, если в следующий раз кто-то решит поговорить не со мной, а с родителями? Мама снова впадет в состояние ужасной апатии, а отец будет по десять раз заходить в комнату и проверять, жива ли я.

— Я не имел права давить на тебя, особенно после того, как сорвался.

— Ты... ты можешь никому об этом не рассказывать? – я делаю большой вдох и задерживаю на пару секунд дыхание, борясь со всхлипами. — Ты можешь не рассказывать об этом родителям?

— Кэнди, я не знаю твоих родителей и не стану искать их, чтобы что-то рассказывать. Не стану делать этого, слышишь.

— Спасибо, – я стираю рукой накопившуюся влагу и устало пытаюсь улыбнуться. — Мои родители будут очень волноваться, а я не хочу, чтобы это происходило.

— Хорошо, – Коул несколько раз кивает, чувствуя облегчение, потому что мой голос уже не дрожит так сильно. — И, Кэнди, старшая школа рассадник для ублюдков, в университете все иначе. Здесь строго следят за этим, поэтому обратись после пар к секретарю и расскажи о случившемся, хорошо? Бриджит и Анна больше не тронут тебя.

До меня не сразу доходит, о чем он говорит. Фразы, слетевшие с его губ, кажутся бессмыслицей, потому что "старшая школа" у меня ограничивалась компьютером. Коул думает, что я пугаюсь людей из-за пережившего буллинга.

Я хочу, чтобы реальность была такой.

— Хорошо, – соглашаюсь я, чувствуя себя намного спокойней от того, что правда ему неизвестна.

Так легче воспринимать разговор.

— И, Кэнди, если все же ситуация сложится так, что что-то произойдет. Бриджит или Анна захотят снова сотворить подобное... – он делает паузу, засовывая руки в карман спортивных шорт. — Джо поможет тебе разобраться. Просто найди его, когда будешь в этом нуждаться, и он поможет, если ты не хочешь, чтобы это делал я. Считай, это моя плата за сегодняшний день.

Для меня не имеют смысла фразы о защите. Сколько бы людей ни говорили о том, что защитят меня, я не верила. Сколько бы слоев брони на меня ни надели, я все равно не буду чувствовать себя в безопасности.

— Хорошо.

Мы оба понимаем, что я никогда не попрошу ни у него, ни у Джо помощи, поэтому через пару мгновений, поникнув, Коул приоткрывает дверь кухни и доводит меня до выхода. Мы не прощаемся, даже не пересекаемся взглядами, надеясь истребить совместные воспоминания из памяти.