« Сквозь мглу заблуждений»

●Простите за долгое отсутствие●

Дни превратились для Кисы в череду унижений и сдерживаемой ярости.

Александр Петрович, словно оголодавший хищник, учуявший кровь, не упускал ни единой возможности впиться когтями в его истерзанную душу.

Он появлялся внезапно: в мастерской, где Киса пытался забыться в работе, в школе, на улице, когда они с Ари просто гуляли, даже у порога их дома, с неизменной ледяной усмешкой и новым запасом яда наготове.

Каждая встреча была как удар под дых.

— Ну что, племянничек, все еще ковыряешься в чужих моторах? – цедил он, брезгливо осматривая испачканные мазутом руки Кисы.

– Достойное занятие для отпрыска такого же неудачника. Твой отец тоже любил руками работать, правда, в основном, чтобы чужую жизнь ломать.

Или, встретив их с Ари:

— А, вот и наша «сладкая парочка». Все еще воркуете? Не надоело друг другу пудрить мозги сказками о вечной любви? Любовь, Ванечка, – это роскошь, которую такие, как ты, позволить себе не могут. Тебе бы о выживании думать, а не о розовых соплях.

Киса молчал. Сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, до крови.

Внутри него клокотала первобытная, слепая ярость.

Ему хотелось броситься на этого лощеного ублюдка, вцепиться ему в глотку, размазать его самодовольную физиономию по асфальту.

Он представлял это в мельчайших деталях: хруст костей, его собственный крик, смешанный с воплями дяди. Но он сдерживался.

Ради Ари. Ради той хрупкой надежды на нормальную жизнь, которая только-только начала проклевываться.

Но с каждым днем это становилось все труднее.

Злость накапливалась, как пар в перегретом котле, готовая взорваться в любой момент.

Он начал срываться на Ари, на пацанов, на самого себя.

Ночами его мучили кошмары, в которых он видел то смеющееся лицо дяди, то искаженное болью лицо матери, то своего отца, отводящего взгляд.

Александр Петрович, казалось, наслаждался этим.

Он видел, как его слова действуют, как они разъедают душу Кисы, как медленно, но верно он подталкивает его к краю пропасти.

И это было частью его плана. Коварного, дьявольского плана, который он вынашивал в своей пропитанной ненавистью голове.

Он хотел не просто уничтожить Кису морально. Он хотел сломать его, заставить совершить ошибку, которая окончательно поставит на нем крест.

Однажды вечером, после очередной «встречи» с дядей, Киса вернулся домой совершенно разбитым.

Он молча прошел в комнату, сел на кровать и уставился в одну точку. Ари подошла к нему, села рядом, осторожно взяла его за руку.

— Киса, — мягко сказала она. — Что случилось? Опять он?

Он не ответил. Только сильнее сжал ее руку. Его плечи дрожали.

— Я… я больше не могу, Ари, — наконец вырвалось у него хриплым, сдавленным голосом.

— Я не могу это терпеть. Он… он меня уничтожает. Я чувствую, как эта ненависть сжигает меня изнутри. Я… я боюсь, что однажды я не выдержу и… и сделаю что-нибудь ужасное.

Ари прижалась к нему, обняла крепко-крепко.

— Тише, родной, тише, — шептала она, гладя его по волосам. — Я с тобой. Мы вместе. Мы справимся. Не дай ему сломать тебя. Не дай ему победить.

Они долго сидели так, в тишине, прерываемой лишь его сбивчивым дыханием и ее тихими, успокающими словами.

Ари чувствовала его боль, его отчаяние, его страх. И ее собственное сердце сжималось от бессилия и ярости на этого безжалостного человека, который так методично разрушал жизнь того, кого она любила.

— Нам нужно что-то делать, Киса, — сказала она наконец, отстраняясь и заглядывая ему в глаза.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, пока он нас уничтожит. Мы должны бороться.

— Как? — он посмотрел на нее с отчаянием. — Как бороться с ним? У него деньги, связи, власть. А у нас… у нас ничего нет.

— У нас есть мы, — твердо сказала Ари.

— И у нас есть правда. Мы должны найти способ вывести его на чистую воду. Рассказать всем, какой он на самом деле. Может быть… может быть, найти доказательства того, что он говорит о твоей матери, о твоем отце – ложь. Или наоборот… если это правда… то…

Она замолчала, не зная, что сказать дальше. Правда могла оказаться еще страшнее.

Киса смотрел на нее, и в его глазах, помимо боли и отчаяния, начала зарождаться какая-то новая решимость. Она была права. Они не могли сдаваться. Они должны были бороться.

В этот вечер они долго говорили. Обсуждали, что делать, как противостоять Александру Петровичу. Они понимали, что это будет опасно, что они рискуют всем. Но отступать было некуда.

Напряжение, висевшее в воздухе, казалось, можно было потрогать.

Страх, гнев, отчаяние – все смешалось в гремучий коктейль.

Но сквозь эти темные эмоции пробивалось и что-то другое – их любовь, их отчаянная потребность друг в друге, их желание защитить то хрупкое счастье, которое они так долго строили.

В какой-то момент слова закончились. Они просто смотрели друг на друга, и в их взглядах было все – и боль пережитого, и страх перед будущим, и нежность, и страсть, которая, несмотря ни на что, не угасала, а только разгоралась сильнее под гнетом испытаний.

Киса притянул ее к себе, его губы нашли ее губы. Поцелуй был сначала неуверенным, полным горечи и отчаяния, но потом он становился все более настойчивым, все более страстным.

Это был поцелуй-протест, поцелуй-вызов, поцелуй-обещание. Они цеплялись друг за друга, как утопающие, ища спасения в объятиях друг друга, в тепле друг друга.

Одежда летела на пол. Их тела сплетались в безумном, отчаянном танце.

Каждое прикосновение, каждый стон, каждый взгляд был наполнен такой силой, такой концентрацией чувств, что, казалось, мир вокруг перестал существовать. Были только они двое, их любовь, их страсть, их общая боль и их общая надежда.

Это было не просто занятие любовью.

Это было слияние душ, попытка забыться, укрыться друг в друге от жестокости мира, от преследований, от теней прошлого.

Они отдавали друг другу все – свою нежность, свою ярость, свою боль, свою надежду. В эту ночь, в этой маленькой комнате, они создавали свой собственный мир, свою крепость, где не было места ни страху, ни ненависти, ни Александру Петровичу.

Потом, обессиленные, они лежали в объятиях друг друга, слушая, как за окном шумит ночной Коктебель.

Напряжение немного отступило, уступив место хрупкому, временному перемирию с реальностью. Они знали, что завтра все начнется снова. Но сегодня, сейчас, они были вместе. И это давало им силы жить. Силы бороться. Силы любить.

Пламя страсти, разгоревшееся этой ночью, не только принесло им временное забвение, но и закалило их решимость.

Они поняли, что у них есть то, за что стоит сражаться до конца.
И они будут сражаться.

Вместе.

Несмотря ни на что.