отец
Он носился по квартире, роняя телефон, кричал в трубку: «Да быстрее, блять!». А я гладила живот, шепча: «Держись, малыш. Просто держись».
В больнице Аня примчалась первой, с Серегой на хвосте. Даня метался по коридору, ломая пальцы. Врач вышел через час:
— Угроза выкидыша. Но сохранили. Покой и никакого стресса.
— Какой покой?! — зарыдала я, когда Даня обнял меня в палате. — Работу потеряю, деньги…
— Всё будет, — он целовал мои мокрые от слёз волосы. — Я на трех работах устроюсь. Ты только…
— Молчи, — прижала его руку к груди. — Просто молчи.
Аня принесла печенье и детские носки «на удачу». Серега наиграл на гитаре жалобную мелодию под окнами, пока санитарки не прогнали.
Ночью Даня спал на стуле, держа мою руку. Я смотрела на луну через решётку окна. «Пронесёт?» — подумала в сотый раз. На этот ответ был в его тёплой ладони. Пока крепко держится.
Стены палаты стали моей вселенной. Белые, безжалостные, они давили даже сквозь сомкнутые веки. Капельницы, уколы, бесконечные заборы крови — всё слилось в монотонный ад. Но хуже игл был взгляд Дани. Его глаза, ввалившиеся от недосыпа, говорили больше врачей. Он приходил поздно, пахнущий потом и металлом, целовал в лоб и тут же засыпал на стуле. А я считала синяки под его глазами, как метки на тюремной стене.
— Тебе бы домой, поспать нормально, — шептала, когда он в очередной раз сползал на пол, поправляя моё одеяло.
— Не… надо за меня, — бормотал он сквозь сон. — Я справлюсь…
Но он не справлялся. Вчера уронил поднос в кофейне, облив клиента латте. Хозяин вычёл штраф из зарплаты. Сегодня на разгрузке чуть не уронил ящик с посудой — товарищи оттащили в сторону, спасая от травмы.
Аня приходила с журналами про материнство и анекдотами про Серегу. Но сегодня её смех звучал фальшиво.
— У тебя губы синие, — ткнула я пальцем в её лицо. — Опять дралась с мамашей?
Она закусила губу, отвернулась. На шее краснел свежий след от ногтей.
— Хотели отобрать паспорт, чтоб я аборт сделала. Но Серега… — голос дрогнул. — Он их выгнал. С гитарой.
— Герой, — усмехнулась я, но в горле встал ком.
— Анализы видела? — Аня сменила тему, листая мою историю болезни. — Гемоглобин упал, как труп в лифте.
— Знаю, — закрыла глаза. Живот ныл, будто в нём рос не ребёнок, а ежовый клубок. — Врач говорит, если не сниму стресс — конец.
— Даньку брось на неделю. Пусть валяется дома.
— Он сдохнет, — выдохнула я. — Лучше я…
Дверь распахнулась. Даня стоял на пороге, мокрый от дождя, с пакетом в руках. Из него торчали банан и бутылка дешёвого сока.
— Взял витамины, — хрипло сказал, протягивая пакет. — В аптеке баба сказала, беременным надо…
Он не договорил. Его тело медленно осело на пол, как подкошенное дерево.
— Даня!!! — Аня вскочила, перевернув стул.
Медсёстры сбежались на крик. Его откачали быстро — голодный обморок, переутомление. Когда открыл глаза, первым делом потянулся ко мне:
— Вера… прости…
— Молчи, — прижала его шершавую ладонь к щеке. — Всё. Хватит.
Ночью договорилась с врачом: меня выпишут досрочно, под расписку. Даня спал под капельницей, с глюкозой. Оставила ему записку на салфетке: *«Если умрёшь — убью. Жди дома»*.
Квартира встретила запахом плесени и одиночества. Включила свет — на столе лежала пачка счетов и письмо от ЖКХ: «Долг за электричество». Разорвала конверт зубами, когда в дверь постучали.
— Вера? Это… мама.
Голос за дверью был трезвым. И мягким. Впервые за годы.
— Уходи, — упёрлась лбом в косяк.
— Я… я знаю, что ты беременна. — пауза. — Папа в больнице. Цирроз. Ему плохо… Он хочет…
— Хочет извиниться? — засмеялась я, сжимая кулаки. — Пусть сдохнет.
— Вера, пожалуйста… — в её голосе послышались слёзы. — Я… я могу помочь. Деньгами.
Дверь открылась сама. Ноги повели меня на предательский шаг. Мама стояла в помятой кофте, с синяком под глазом. В руках — конверт.
— Возьми. Для внука.
— Он тебе не внук, — вырвала конверт. — И я тебе не дочь.
Она кивнула, повернулась уходить. Потом обернулась:
— Ты права. Но… он заслуживает шанса. Как и ты.
Конверт был набит купюрами. Хватит на полгода. Или на аборт.
Когда Даня вернулся, я сидела на полу, окружённая деньгами. Он замер, бледнея:
— Ты… где взяла?
— Мамаша, — бросила конверт ему в ноги. — Говорит, для внука.
Он упал на колени, схватил моё лицо в руки:
— Ты не возьмёшь у них ни копейки! Слышишь?! Мы справимся сами!
— Мы? — вырвалась. — Ты еле ноги волочишь! Я по врачам ползаю! Какие «мы»?!
Он вскочил, швырнул конверт в стену. Купюры рассыпались дождём.
— Лучше на помойке сдохну, чем приму от них!
— А ребёнок?! — заорала я, хватая его за рубашку. — Он тоже сдохнет? Чтобы ты своим гордым задом доволен был?!
Он застыл. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Аня приехала ночью с Серегой. Они собрали деньги молча, сложив в коробку из-под обуви.
— Отдашь, если захочешь, — сказала Аня, укладывая меня спать. — Но… может, он прав?
— Кто? — всхлипнула я.
— Даня. Иногда гордость — это всё, что остаётся.
Утром он вернулся с синяком на скуле и конвертом в руках.
— Взял аванс. На трёх работах. — бросил деньги на стол. — Хватит до родов.
— А потом? — спросила, глядя на его окровавленную костяшку.
— Потом… — он присел рядом, пахну кровью и надеждой, — научусь быть отцом.
Конверт от мамы сжёг в раковине. Пламя лизало фальшивые купюры — оказалось, среди них были только верхние настоящие. Остальное — газеты.
«Пронесёт?» — смотрела на дым. Ответа не было. Но Даня держал мою руку, и этого пока хватало.
Даня наконец сдался: согласился оставить две работы, переключившись на ночные смены в такси. «Всего по 12 часов, детка, не парься», — врал он, засыпая за рулём в гараже. А я в его квартире объявила войну многолетнему бардаку. Отдирала плесень в ванной, выкидывала бутылки из-под дешёвого пива, скребла засохшую лапшу с плиты. Живот уже округлился, но я упрямо таскала мешки с мусором, пока не начинало тянуть внизу. «Пронесёт», — шептала, прижимая ладонь к матке.
Но мысли об отце грызли, как крысы. После той истории с фальшивыми деньгами мама не звонила. А вчера смс: «Папа в реанимации. Хочет увидеть».
Решила пойти утром, пока Даня спит. В приёмном покое пахло хлоркой и смертью. Медсестра, щелкая жвачкой, провела в палату:
— Третий слева. Только недолго, у него печень отказывает.
Он лежал под капельницами, жёлтый, как осенний лист. Глаза закрыты, губы в трещинах. Я подошла тихо, но он почуял:
— Верка… — голос хриплый, будто из трубы.
— Не ври, что узнал. Я уже не та, — села на стул, упираясь в спинку, чтобы не упасть.
Он медленно повернул голову. Слеза скатилась по щеке в седую щетину:
— Прости… — прошептал. — Я… не хотел…
— Хотел! — перебила, сжимая сумку. — Каждый раз, когда бил. Каждый раз, когда мать покрывала!
Он закашлялся, слюна с кровью брызнула на подушку. Медсестра зашикала за стеклом: «Тихо там!».
— Умру… скоро, — он схватил мою руку, холодную, как лёд. — Возьми… ключ. Сейф в гараже… твоё приданое…
Вложил в ладонь ржавый ключ. Я отдернула руку, будто обожглась:
— Мне твои деньги не нужны! Ты думал, купишь меня? Как мать?
— Нет… — он закрыл глаза, задыхаясь. — Просто… любил… как умел…
Сердце сжалось. В горле встал ком. Я вскочила, опрокинув стул:
— Молчи! Не смей! Ты… ты…
Но он уже не слышал. Мониторы запищали, в палату ворвались врачи. Меня вытолкали в коридор. Стояла, прижавшись лбом к холодной плитке, пока за стеклом метались тени. «Прости», — шептала про себя. Не знаю — ему или ребёнку.
На улице мир плыл. Ноги подкашивались, внизу живота — горячая тяжесть. «Не сейчас, малыш, держись», — гладила округлость, спускаясь по ступеням. В автобусе подросток уступил место. Я молча кивнула, стиснув зубы от боли.
Дома Даня уже метался, ломая телефон:
— Где была?! Я обзвонил все морги!
— У отца… — выдохнула, снимая окровавленные кроссовки. Капли на полу — я даже не заметила, когда начало кровить.
— Что с тобой?! — он бросился ко мне, подхватил на руки.
— Положи… — застонала, но он уже звонил в скорую, прижимая меня к груди.
В больнице Аня втиснулась в лифт вместе с врачами. Её живот уже не скрыть.
— Идиотка! — шипела она, сжимая мою руку. — Надо было мне позвонить!
— Он… умер? — спросила я у медсестры, когда та вводила обезболивающее.
— Кто? — та не поняла.
— Отец.
— Не знаю, детка. Лежи, не дергайся.
Даня стоял в углу, бледный, как стены. Когда врачи ушли, рухнул на колени у койки:
— Прости… Я должен был быть рядом…
— Не ты… — провела рукой по его щетине. — Я сама…
Ночью кровотечение остановили. Ребёнок выжил. Аня принесла УЗИ Серегиного сына: «Смотри, ваш будет дружить». Даня спал на полу, приковав руку к моей через перила кровати.
Утром пришла мама. Стояла в дверях, сгорбившись, без косметики. Я кивнула. Она подошла, положила на одеяло тот самый ключ:
— В гараже… твои детские вещи. И письма. Он… собирал.
Раскрыла потрёпанную коробку. Плюшевый мишка, фотография меня в первый класс, конверт с надписью «Для Веры». Внутри — акции завода и кривые строки: «Прости. Люблю».
— Он умер? — спросила, сжимая мишку.
— Да. — мама села на край кровати, не касаясь меня. — Просил передать…
Повернулась к стене, чтобы не видеть её слёз. Даня проснулся, уставился на мать, как сторожевой пёс.
— Уходи, — просто сказал он.
Она ушла. А я прижала акции к животу: «Вот и наследство, малыш. Дедушкины грехи».
Даня обнял меня сзади, его ладонь легла поверх моей на животе.
— Назовём его Виктором. — прошептал. — Если мальчик.
— Почему?
— Потому что… мы выстояли.
Солнце било в окно, слепя глаза. «Пронесёт», — подумала я, на этот раз почти уверенно.
-------------------
Ребзи,прошу обратить внимание на этот фф,так как я пишу его основываясь на реальных событиях,также мне тяжело это писать в плане эмоций,поддержите пжлст звёздочками
Тгк: АНТ3Х1ЙП