Амалия
Я стояла в кабинете и не понимала, как оказалась здесь. Голова кружилась так сильно, что стены и потолок расплывались в кровавом мареве, будто всё вокруг пульсировало в такт моему сердцу. Воздух был густым, удушливым, в нём витала странная гниловатая сырость, словно здесь давно что-то умирало. Я зажмурилась — лишь бы вернуть хоть немного чёткости. Когда открыла глаза, картинка стала яснее: старинный кабинет, тяжёлые деревянные панели на стенах, книги в старых переплётах, пахнущие плесенью и пылью. На массивном столе мерцала лампа, её жёлтый свет разгонял мрак только в нескольких шагах.
Там был он. Джеймс Хэмптон. Он расхаживал по комнате, задумчиво, медленно, как хищник, ожидающий удобного момента для броска. Его шаги отдавались гулом в моей груди. Иногда он вдруг поворачивал голову в мою сторону, и я чувствовала, как кровь стынет в жилах — будто он видит меня. Но его глаза проскальзывали сквозь меня, смотрели дальше, глубже. Это было даже страшнее: казалось, он видит не меня, а то, что скрыто внутри меня.
Внезапно дверь ударилась о стену. Грохот оглушил. В комнату втолкнули мужчину. Его буквально бросили на пол, и он ударился лицом о доски, оставив на них кровавый след. Тот, кто привёл его, сказал грубо, как приговор:
— Он не справился.
Джеймс остановился. Его лицо не дрогнуло. Только лёгкое разочарование, смешанное с интересом. Словно результат был заранее ожидаемым. Он медленно подошёл к столу, открыл чёрный кейс, и внутри тускло блеснули лезвия. Он выбрал один нож — тонкий, с узкой рукоятью, и поднял его, любуясь, как свет скользит по стали. Его усмешка в тот момент была не человеческой.
— Я возлагал на тебя большие надежды, друг мой, — произнёс Джеймс с едва заметной лаской в голосе, от которой становилось только хуже. Он провёл пальцем по лезвию, оставив на коже тонкий красный след, будто напоминая: всё живое обязано течь кровью.
— Очень жаль, что ты не справился, — продолжил он, и его голос стал холодным, как лёд. — Значит, дадим попробовать кому-то другому. А твоя смерть будет... мотивацией не облажаться.
И вдруг резкое движение — он схватил мужчину за волосы, откинул голову назад. В его глазах не было ни капли сомнения, ни искры сострадания. Нож полоснул по горлу так глубоко, что я услышала влажный, отвратительный звук рвущейся плоти. Кровь брызнула фонтаном, горячая, густая, она хлестала на ковёр, на ботинки Джеймса, на его руку. Мужчина захрипел, хватая ртом воздух, из горла рвалось бульканье, хрип, отчаянная попытка вдохнуть жизнь обратно в лёгкие. Его глаза расширились, наполняясь чистым животным ужасом.
Джеймс держал его, наблюдая, как тело дёргается, как пальцы царапают воздух, оставляя кровавые следы на полу. Его улыбка становилась шире, пока жизнь ускользала прямо у него на глазах.
Кровь растекалась лужей, густая и блестящая, заполняя трещины в полу. Запах железа ударил мне в нос, обжигая и выворачивая желудок.
Я закричала.
Я ещё сидела в его объятиях, дрожь не отпускала, а сердце всё ещё билось так, будто хотело вырваться наружу. Его голос был низким, твёрдым, каждое слово будто вбивалось в моё сознание:
— Я клянусь, — сказал он медленно, отчеканивая каждую фразу, как присягу, — пока ты рядом со мной, я не дам никому даже прикоснуться к тебе.
Эти слова прожгли меня изнутри. Они будто остались висеть в воздухе, звеня, как колокол, и врезались в мою память так, что я знала: уже никогда их не забуду. Я ощутила, что впервые позволила кому-то заглянуть в самое сокровенное, туда, куда я не подпускала никого. Мои кошмары, мои слабости, моя уязвимость — всё это он сейчас держал в руках.
Кристофер крепко обнимал меня, не отпуская. Его объятия были сильными, тяжёлыми, но не душили. Скорее, заземляли. Его грудь под моим лицом поднималась и опускалась ровно, уверенно, и этот ритм постепенно возвращал мне дыхание. Я слышала стук его сердца — спокойный, ровный, будто он отдавал часть своей силы мне.
Я закрыла глаза и почти впервые за долгое время позволила себе просто быть слабой. Позволила держать себя так крепко, так надёжно, что я чувствовала — даже если всё рушится, здесь и сейчас я в безопасности.
Но внезапно на меня нахлынуло осознание. Моё дыхание сбилось, когда я поняла: его кожа. Тепло. Я прижата к его обнажённой груди. Мир качнулся, будто на меня вылили ведро ледяной воды. Щёки вспыхнули жаром. Я резко отстранилась, пытаясь спрятать смущение за спешным движением.
Он сидел напротив меня, опершись локтем о колено. В свете лампы его тело казалось вырезанным из мрамора. Чёткие линии плеч, грудь, мышцы, которые будто играли даже в покое. Словно я сидела перед ожившей статуей греческого бога. Его взгляд был внимательным, сосредоточенным, и от этого становилось ещё хуже: я знала, что он заметил мою реакцию.
Я судорожно сглотнула, стараясь отвести взгляд, убеждая себя, что не чувствую ничего. Что это лишь последствия кошмара. Что моё сердце бьётся так сильно только потому, что я всё ещё не до конца пришла в себя. Но в глубине души я знала — я боролась не со страхом, а с влечением.
— Что тебе снилось? — тихо спросил Кристофер.
Я замерла. Воспоминание о том, что я видела, вонзилось в меня острой иглой. Я знала: если скажу это вслух, всё станет реальнее. Станет чем-то, от чего не сбежать. Поэтому я лишь покачала головой, прикусив губу. Молчание повисло между нами. Тягучее, густое. Напряжение нарастало, но он лишь медленно кивнул, будто понимал больше, чем я могла озвучить.
— Ты голодна? — спросил он, неожиданно просто.
Я перевела взгляд в окно — там всё ещё тянулась тьма. На тумбочке стояли часы, стрелки показывали четыре утра. Для меня это было обычным временем пробуждения: я часто вставала до рассвета. Но сам факт, что он готов был разделить со мной это странное бодрствование, удивил. Я почувствовала, как в груди отозвалось что-то тёплое. Я кивнула.
Кристофер встал. Его движения были спокойными, но в каждом ощущалась сила. Он привычно натянул брюки, провёл рукой по волосам, и я поймала себя на том, что снова смотрю. Смотрю так, будто не могу остановиться. Его тело было словно соткано для того, чтобы на него смотрели. Я понимала, что не должна. Но уже делала это. Поздно было запрещать себе.
Он заметил мой взгляд. Что-то мелькнуло в его глазах — тёмное, глубокое, как искра, которую он тут же спрятал. Он ничего не сказал, лишь слегка дёрнул уголком губ и вышел, оставив меня с ощущением, что он дал мне пространство прийти в себя.
Но внутри всё протестовало: я не хотела, чтобы он уходил. И в то же время мысленно приказывала себе забыть это чувство. Запретить себе.
Я умылась, привела себя в порядок насколько могла. Сил хватило только на это: смыть пот с лица после кошмара и почистить зубы. Я благодарила про себя Элис — если бы не её забота, у меня даже щётки бы сейчас не было.
Спустившись на кухню, я остановилась у порога. Просторное помещение встретило запахом кофе и чего-то обжаривающегося на сковороде. Белые стены, массивный деревянный стол, высокие окна, которые едва начинали сереть от первых проблесков рассвета. Всё было одновременно элегантно и тепло — неожиданно для его мрачного дома.
И там, у плиты, стоял он. Кристофер. Его спина прямая, движения точные и размеренные. Он переворачивал что-то на сковороде, и в этот момент я поймала себя на том, что любуюсь. Слишком внимательно. Слишком жадно. Видеть его так, в утренней рутине, было невыносимо притягательно. Словно я подсматривала за чем-то, что не принадлежало мне, но оторваться не могла.
Мы сидели друг напротив друга за большим деревянным столом. На тарелках остывала яичница и поджаренные тосты, но еда почти не чувствовалась. Вкус гасился тишиной и тем напряжением, что витало между нами.
Я первой нарушила молчание, голос звучал тише, чем я хотела:
— Они приходят каждую ночь. Кошмары. Сколько себя помню, они не отпускали меня.
Кристофер медленно отложил вилку, не сводя с меня взгляда. Он не перебивал. Его молчание было не холодным — скорее внимательным. Словно он ждал, когда я сама решу открыть ему чуть больше.
Я сжала пальцы в замок, посмотрела на свои руки:
— В них всегда смерть. Кровь. Крики. Иногда лица незнакомых мне людей, иногда что-то совсем странное, словно вырванное из древних историй. — Я прикусила губу, заставляя себя продолжить: — Мне всегда было интересно... это просто сон? Или я случайный свидетель чего-то настоящего, происходящего где-то в другом месте?
Кристофер чуть наклонил голову, его глаза оставались серьёзными, почти тяжёлыми.
— Ты боишься этого? — спросил он спокойно.
Я задумалась. Страх был частью моей жизни столько лет, что я уже перестала отличать, где страх, а где привычка.
— Не знаю, — призналась я. — Иногда я думаю, что да. Но чаще... я просто устала. Я хочу знать, что это значит.
Он долго смотрел на меня, будто взвешивал каждое слово. Наконец сказал:
— Может быть, это не случайность. — Его голос был твёрдым, но не категоричным, скорее как осторожное предположение. — У некоторых сны — это больше, чем просто игра воображения. Это... как трещины, через которые просачивается чужая правда.
Эти слова заставили меня поёжиться. Я и сама не раз думала о чём-то подобном, но вслух никогда не говорила.
— Но почему я? — выдохнула я, глядя на него. — Я никогда ничего не просила. Не хотела этого.
На губах Кристофера появилась тень улыбки — не насмешки, а скорби, словно он прекрасно понимал, что значит жить с тем, чего не выбирал.
— Мы редко выбираем. Но можем выбрать, что делать с тем, что нам досталось.
Я почувствовала, как его слова будто легли тяжёлым, но правильным грузом. И впервые за долгое время мне захотелось поверить, что рядом есть человек, который готов понять и не осудить.
Мы снова замолчали. Но теперь тишина была другой — не давящей, а хрупкой, как тонкий лёд. Стоило сказать что-то лишнее — и он треснет, но стоило выдержать — и можно было пройти дальше.
Я посмотрела в окно: первые лучи рассвета пробивались сквозь стекло, серым холодным светом заливая кухню. На тумбочке часы показывали уже половину шестого. В груди неприятно кольнуло осознание: сегодня у меня работа, а я всё ещё здесь, в его доме, в его футболке, с нерассказанными снами и новыми тайнами.
— Мне пора, — сказала я чуть тише, чем собиралась. — У меня рабочий день, и я хочу успеть... — я запнулась, — успеть хотя бы принять душ и переодеться.
Кристофер кивнул, будто понимал больше, чем я хотела выдать. Его взгляд был серьёзным, но не обвиняющим.
И в этот момент я вдруг уловила: мне совсем не хотелось уходить. Но я упрямо заставила себя подняться из-за стола.
Мы ехали молча.
Лондон за окнами машины был мрачен, будто выцвел за ночь. Влажный асфальт отражал редкие фонари и казался бесконечной рекой чёрного стекла. Улицы были пустынны, даже такси попадались редко. Это был тот странный час перед рассветом, когда город будто дышит медленнее.
Внутри салона — другая тишина. Тяжёлая, вязкая, наполненная словами, которые мы оба не решались произнести. Я украдкой бросала взгляды на Кристофера. Его профиль, строгий и сосредоточенный, освещали вспышки фонарей. Сжатая линия губ, напряжённые пальцы на руле — всё говорило о том, что он тоже борется с чем-то внутри.
И вдруг он заговорил:
— Когда я был ребёнком... орден совершил ошибку.
Я повернула голову, стараясь уловить интонации. Он говорил ровно, но в его голосе звучала такая усталость, будто он несёт это бремя всю жизнь.
— Я оказался не в том месте. Не в то время. Они проводили ритуал. И из-за этой ошибки... я обрёл силу. Силу, которой не хотел.
— Какую силу? — спросила я почти шёпотом.
Он усмехнулся, но холодно, горько:
— Силу, что несёт только хаос и погибель.
Эти слова обожгли изнутри. Мне стало страшно — но в то же время это признание рождало странное чувство близости. Он делился со мной тем, чего, возможно, не рассказывал никому. Мы были связаны общим грузом — он своей силой, я своими снами.
Lord North Street встретила нас тишиной старого квартала. Дома здесь были иные — сдержанные, благородные, с историей, в которой ощущалась тяжесть веков. Узкие фасады, массивные двери, тусклый свет в редких окнах. Всё казалось безмолвным и выжидающим.
Мы вышли из машины. Холодный утренний воздух обдал кожу. Кристофер двигался уверенно, взгляд его скользил по улицам, по окнам — внимательный, как у человека, привыкшего ждать опасность за любым углом.
— Я проверю квартиру, — сказал он, когда мы подошли к дверям.
— Это излишне, — я нахмурилась. — Там никого нет.
— Ты недооцениваешь моего отца, — его голос прозвучал твёрдо, и от этого по спине пробежал холодок. — Если он уже решил, что кулон важен, он будет там первым.
Я стиснула зубы, готовая спорить, но что-то в его уверенности остановило меня.
Поднявшись наверх, мы остановились у моей квартиры. Я невольно посмотрела на соседнюю дверь. Сердце сжалось. Воспоминание нахлынуло мгновенно: чашка, разбитая на полу, её взгляд, её отчуждение. Смогу ли я вернуть доверие? Я не знаю.
— Всё в порядке? — спросил Кристофер.
— Просто повздорила с соседкой, — выдавила я.
Он посмотрел внимательно, будто видел ложь. Но не стал расспрашивать.
Я открыла дверь. Мы вошли. И в тот же миг меня накрыло осознание: он стоит в моей квартире. В моём личном, уязвимом пространстве. Сердце забилось чаще. Стараясь перевести своё внимание от этой мысли я сказала:
— Вот видишь, тут никого нет.
Кристофер в ответ лишь кивнул, но напряжение в его действиях не ушло. Словно он так и ждал что кто то выйдет из за угла.
— Подожди на кухне, — сказала я, стараясь держать голос ровным. — Я быстро соберусь.
В ванной комнате, я долго стояла под душем. Горячая вода обволакивала тело, смывая остатки сна, кошмара и тяжёлых мыслей. Я закрыла глаза и поняла, что устала так, как никогда. Всего одно утро, изменило мою жизнь. Всего одна вечеринка. И теперь я стою здесь, в своей квартире, и думаю не о работе, не о планах, а о древних проклятиях, тайнах и человеке, который словно вторгся во всё, что я знала о себе.
Стоя перед шкафом я колебалась. Хотелось спрятаться за привычным образом. Я выбрала строгие серые брюки, белую блузку и светло-серый пиджак. Чёткие линии одежды давали иллюзию контроля, будто я вновь могла управлять своей жизнью.
Но взгляд упал на вчерашнюю одежду, всё ещё валявшуюся на полу. И в памяти резко всплыли слова Джеймса: «слухи о вас».
Я застыла. Сердце ухнуло вниз. Откуда могли взяться слухи?
И тут меня осенило. Кому как не «светскому принцу» распускать их. Но он не мог сам узнать о том чего по факту не существует.
Злость накрыла мгновенно.
Я ворвалась на кухню. Кристофер стоял у окна, на столе стояла его чашка с кофе.
— Я вспомнила, — сказала я резко. — Слова Джеймса. Про слухи о нас. Неужели ты втянул в это Александра?
Он повернулся медленно, спокойно.
— Он сам себя втянул, когда привёл тебя в наш дом.
— Ты рассказал ему о моих... странностях? — мой голос дрогнул.
— Нет, — он произнёс это твёрдо, с нажимом.
— Тогда зачем вообще было это делать?! — я шагнула ближе, не в силах сдержать эмоции.
— Потому что одному идти против моего отца — безумие. — Его взгляд стал холоднее. — А вот заручиться поддержкой человека с огромным влиянием — умный ход.
Злость сдавила грудь ещё сильнее.
— И что же ты отдашь ему за это? — спросила я с сарказмом.
— То, чего он всегда хотел. Власть.
Эти слова упали, как удар ножа. Я почувствовала, как во мне вскипает всё — злость, непонимание, разочарование. Снова тайны. Снова недосказанность.
Я зло усмехнулась:
— А как же ваши разногласия? Трудно поверить в союз, когда брат готов предать брата.
— Разногласия могут подождать, — ответил он холодно. — А потом, возможно, вовсе исчезнут.
Я чувствовала смесь тревоги, раздражения и странного возбуждения. Как будто игра становилась всё крупнее, и ставки в ней росли с каждой минутой. Мы оба понимали: назад пути нет. Мне нужны ответы, а ему моё присутствие.
Воздух между нами был натянут, как тонкая струна. Я стояла напротив него, сердце колотилось так, что отдавало в висках. Мы спорили, и в этом споре горели — но в глубине души я понимала: злость лишь сильнее подогревала то притяжение, которое я боялась признать.
Я видела, как он смотрит на меня — холодно, но слишком пристально. Казалось, ещё шаг — и он сорвётся. И в этот миг я вдруг осознала, что, несмотря на всю мою ярость, часть меня хотела, чтобы он сорвался. Чтобы этот лёд дал трещину. Чтобы между нами что-то наконец случилось.
Я судорожно вдохнула, отступая на полшага, и именно тогда он произнёс:
— Александр был здесь, верно? В ту ночь, когда привёз тебя на вечеринку.
В его голосе было что-то, чего я прежде не слышала. Опасное. Хищное.
Я растерялась, но ответила честно:
— Да. Был.
Лёд в его глазах на миг треснул, и я ясно это увидела. Ревность. Чистая, обжигающая.
Я не поверила своим глазам. Кристофер. Холодный, расчётливый, привыкший всё контролировать — ревнует. Меня?
Это было нелепо. Это было неправильно. Но от этого внутри стало жарко, словно огонь коснулся кожи.
Он, однако, быстро справился с собой. Моргнул, словно стирая опасный оттенок с лица, и ровным голосом сказал:
— Время ехать в офис.
Я нахмурилась, пытаясь понять, что именно только что произошло. Но он уже продолжил:
— Звонил поставщик древесины. Сказал, что сегодня его босс приедет к нам лично. Нас ожидает интересное знакомство, приготовься, Амалия.
Имя прозвучало с особым акцентом, будто он специально напомнил мне о том, кем я для него являюсь в этой игре.
Я лишь тяжело выдохнула. Внутри вспыхнуло раздражение. Новое знакомство — то, чего мне меньше всего хотелось. Ещё один чужак, ещё один взгляд, ещё одна проверка. Всё это давило, сжимало грудь.
— Прекрасно, — ответила я сухо, не в силах скрыть недовольство.
И, не сказав больше ни слова, мы вышли из квартиры.
В коридоре снова стало холодно, но я почти не замечала. Голова была полна мыслей: его ревность, его ледяная маска, мои собственные эмоции. И новый человек, который должен появиться в этой игре.
Я не знала, к чему это приведёт. Но чувствовала: утро только начиналось, и оно обещало быть слишком долгим.
Мы остановились у входа в стеклянно-мраморный вестибюль офиса; за прозрачными дверьми уже виднелись силуэты людей, сумки, планшеты, жалобы ксероксов. Кристофер наклонился ко мне, и его голос был тихим — но в нём слышалась не только деловая решимость, а что-то личное, удивительно тёплое:
— Пришло время сыграть свою роль, Звёздочка.
Это прозвучало неожиданно, и слово отозвалось странным теплом в груди. Я почувствовала, как в висках расплавляется лёд, будто кто-то проткнул броню разом. «Звёздочка» — это было не имя, не роль, не маска; это было почти признание. На долю секунды у меня захватило дыхание, и вся массовка за стеклом расплылась в мягком свете.
— Ты серьёзно? — выдала я, пытаясь вернуть голос к деловому тембру. — «Звёздочка»?
Он улыбнулся так, что уголки губ задрожали — и в этой улыбке не было ни капли иронии, только уверенность. Уверенность, которая одновременно успокаивала и пугала.
— Серьёзно. Ты моя путеводная звезда, — сказал он, бережно коснувшись моей руки, — которая уверено ведёт меня к новым изменениям.
—Это ты так вживаешься в роль моего парня?— мне ничего не оставалось кроме как свести это всё в шутку. Ибо его слова странным образом влияли на меня.
Кристофер так ничего и не ответил.
Мы вошли. Вестибюль встретил нас свежим запахом кофе от стойки ресепшн, приглушённым гулом бесед и скрежетом каблуков по мрамору. Люди переглядывались, разговаривали, кто-то мельком узнал Кристофера и кивнул — но большинство были погружены в свои дела. И в самом этом обычном шуме я вдруг ясно осознала: мы должны выглядеть так, будто это наша жизнь, как будто мы — пара, давно и прочно связанная. Никто не должен усомниться. Никто — особенно те, кто может связать моё имя с фамилией Хэмптон.
Сердце ёкнуло. Ответственность упала на плечи тяжелее, чем любая рука. Сейчас не было места сомнениям: если мы промахнёмся — последствия могут оказаться гораздо хуже, чем просто неловкость. Элис работала на объекте, часть команды там же, но в офисе оставалось достаточно людей: бухгалтеры, менеджеры, работающие над другими проектами люди — именно те, кто формировал мнение. Каждый их взгляд мог стать поводом для пересуда, а пересуда — для моего разоблачения. Я вдохнула, постаралась уравновесить пульс; Мужчина чувствовал это и как будто специально стал мягче.
Перед лифтом он вдруг взял меня за руку — лёгким, но твёрдым захватом. Контакт был простой, но электрический: тепло его ладони, плотность костей под кожей, лёгкое дрожание пальцев. По моей руке пустили искру — не физическую, а ту, что рвёт старые страхи и шепчет, что играть не так уж и опасно, если рядом есть опора.
— Держись ближе, — прошептал он, и в тоне слышалась не команда, а изъян чувств, едва заметный кусочек ревности, который он тут же спрятал. — Просто смотри на меня, улыбайся, задавай тон лёгкой непринуждённости. Люди поверят глазам.
Я почувствовала, как краснота ползёт по шее. «Смотри на него. Улыбайся. Держись легко», — повторяла я себе, словно заклинание. Мы вошли в лифт, и двери медленно сомкнулись; пространство стало тесным, и каждое наше движение казалось слишком личным.
— Ты нервничаешь? — тихо спросил он.
— Немного, — призналась я. — Это непривычно — налаживать спектакль прямо на рабочем месте.
Он улыбнулся уголком:
— Главное — чтобы это выглядело естественно. Как будто мы — пара, которая просто пришла поздороваться с коллегами. Никаких громких жестов, только уверенность. Если кто-то задаст вопрос, я отвечу первым. Ты ни в коем случае не говори лишнего.
Мы говорили тихо, коротко, как два актёра на сцене перед выходом. Внутри же у меня шевелилось нечто иное: страх, смешанный с согревающей близостью. Его ладонь сжала мою — этот маленький контакт держал меня на поверхности реальности.
Лифт достиг нужного этажа; двери открылись, и мы, всё ещё держа друг друга за руки, вышли в коридор. Сердце стучало в горле так громко, что я боялась, что все услышат. Каждый шаг отдавался эхом по стеклянным переходам; я ловила на себе взгляды — удивлённые, любопытные, оценивающие. И будто в ответ на весь этот накал, из дверей одного из кабинетов вылетела Эмили.
Она подбежала к нам, радостно размахивая рукой:
— Кристофер! Отлично, вы как раз вовремя — у нас гости! — но её голос застрял, когда взгляд невольно упал на наши сомкнутые руки. На лице Эмили пробежало удивление, затем смесь недоумения и ещё какого-то чувства, которое я не смогла сразу прочесть — как будто её собственная карта реальностей переложилась на новую комбинацию. Она быстро собралась и улыбнулась искусственно, но я увидела, как блекнет её реакция.
Во мне среагировал рефлекс: играть — значит не дать слабину. Я мысленно шлёпнула себя, чтобы не растерять роль. Подошла ближе к Кристоферу, прижалась к нему так, чтобы это выглядело естественно, и бросила «влюблённую» улыбку — лёгкую, чуть кокетливую, взглядом приглашающую и благодарную одновременно. Он тут же подхватил волну: уголки его губ поднялись, плечи расправились, во взгляде появилась та самая отточенная теплая дистанция, что так легко обволакивает публику.
— Доброе утро, — сказал он, и его голос стал ровным, приятным, как тот, которым он обычно входил в переговорную. — Эмили, благодарю за информацию — проведёшь нас к нему?
Она кивнула, и в её словах слышалось: «Удивительно, но это выглядит правдоподобно». Мы прошли дальше по коридору; у людей на лицах мелькали улыбки, короткие комплименты, шёпотки: «Какая пара», «Ну кто бы мог подумать». Я чувствовала, как маска входит в тело, как образ влюблённых начинает жить своей собственной правдой.
Мы вошли в кабинет. Воздух здесь был тяжелее, чем в коридоре, словно пространство хранило тишину для чего-то важного. Мужчина сидел в кресле, спиной к окну, и мягкий свет из-за его плеч очерчивал фигуру. Его лицо я узнала сразу — слишком запоминающееся, слишком чужое, чтобы забыть. Он был на вечеринке. Тогда — один из множества, сейчас — хозяин момента.