Устала
Сегодня был третий день, как Джессика вновь стала бегуном и второй рассвет, когда она стояла перед воротами лабиринта не как гость, не как наблюдатель, а как часть его ритма. Её тело вспоминало то, что разум когда-то пытался забыть: как дышать в холодном камне, как чувствовать повороты ещё до того, как они появятся, как доверять ногам больше, чем страху.
Воздух был влажным и прохладным, пах камнем и землёй. Массивные ворота возвышались перед ними, словно спящие великаны, скрывающие за собой сотни путей, ловушек и тишины, в которой слишком легко потеряться.
Рядом стоял Бен. Он выглядел слишком расслабленным для человека, который собирался бежать в лабиринт. Потянул шею, покрутил плечами, словно это была обычная утренняя пробежка по поляне, а не заход в место, где каждый шаг мог стать последним. Он бросил на неё короткий взгляд и усмехнулся, привычно, с ленивой дерзостью.
– Надеюсь, ты не растеряла свои навыки, — сказал он, — Если будешь сильно отставать, скормлю тебя гриверам.
– Очень по-дружески, Бен, — Джессика медленно повернула к нему голову, — Прямо чувствуется поддержка, — на губах появилась наигранная, слишком милая улыбка.
– Да знаю, — фыркнул он, — Я вообще-то очень добрый человек.
Она лишь хмыкнула, снова устремив взгляд на ворота. Механизмы заскрипели, и камень начал медленно расходиться в стороны. Лабиринт просыпался, впуская свет, но внутри всё равно оставался тем же холодным, равнодушным и живым по-своему.
– Кто последний добегает до третьей секции, — Бен наклонился вперёд, как перед стартом гонки, и бросил, не оборачиваясь, — Тот шанк.
И они сорвались с места. Шаги эхом отразились от стен, сердце сразу ускорилось, дыхание стало глубоким, резким. Каменные коридоры мелькали по бокам, повороты сменяли друг друга, и всё вокруг будто сужалось до движения вперёд.
Бен вырвался вперёд почти сразу. Его бег был уверенным, длинным, он держал высокий темп, словно хотел показать, что за время её отсутствия он ничуть не ослаб. Его спина удалялась, шаги звучали тяжело и ритмично, как удары по камню.
Джессика держалась чуть позади. Не потому что не могла быстрее. Потому что не хотела. Она бежала ровно, экономя силы, чувствуя, как мышцы послушно работают, как дыхание ложится в правильный ритм. Она наблюдала за ним, за тем, как постепенно меняется его бег, как дыхание становится громче, как плечи начинают подрагивать от напряжения.
Лабиринт был серьёзным местом. Здесь не было места играм, здесь не прощали ошибок. Но сейчас им было плевать. Это было соревнование. Детское, дерзкое, почти вызывающее. Напоминание о том, что они всё ещё живы, всё ещё бегут, всё ещё смеются над страхом.
Когда впереди показалась третья секция, Бен всё ещё был первым. Но за несколько десятков метров до отметки он чуть сбавил темп, едва заметно, на секунду, но для бегуна это было достаточно. Силы не бесконечны, даже если ты делаешь вид, что не устаёшь.
А Джессика ждала именно этого. Она резко ускорилась. Ноги стали легче, шаг длиннее, дыхание глубже. Всё тело будто включилось на полную мощность, как если бы она всё это время держала себя на поводке и теперь отпустила.
Расстояние между ними сокращалось. Она поравнялась с ним, мельком взглянула в его сторону, и в её глазах мелькнул азарт, почти хищная искра. За несколько последних метров она вырвалась вперёд, обгоняя его и первой влетая в третью секцию. С улыбкой. С лёгкостью. С ощущением, что она снова на своём месте. Лабиринт принял её обратно.
Бен остановился спустя пару шагов после неё, уперся ладонями в колени и шумно выдохнул. Грудь ходила быстро, дыхание сбивалось, но на лице всё равно появилась знакомая ухмылка упрямая, почти детская, словно признать поражение он был не готов даже самому себе.
– Я вообще-то поддавался, — он выпрямился, покачал головой и бросил на неё взгляд.
Джессика замедлила шаг, обернулась и посмотрела на него с откровенным сомнением. В уголках губ тут же появилась насмешливая улыбка, та самая, которую он прекрасно знал и сейчас особенно не любил.
– Ну конечно, — протянула она, — Само собой.
Она подошла чуть ближе, поправила дыхание и спокойно добавила, уже без издёвки, но с уверенностью человека, который точно знает, о чём говорит.
– Просто нужно не только бежать, Бен. Нужно ещё и думать.
Бен фыркнул, выпрямился окончательно и провёл ладонью по лицу, стирая пот.
– Ладно, — буркнул он, — Давай двигайся дальше, умная.
Джессика лишь усмехнулась и пошла дальше по секции, чувствуя приятную тяжесть в ногах и лёгкое, почти забытое ощущение победы. Она действительно вернулась.
Третья секция встретила их привычной тишиной, той самой, обманчивой, в которой каждый звук кажется громче, чем должен быть. Каменные стены дышали холодом, узоры трещин были знакомы до боли. Бен шёл чуть впереди, сверяясь с пометками, останавливался, делал короткие записи, отмечая малейшие изменения. Джессика двигалась рядом, спокойно, уверенно, словно лабиринт снова признал её своей. Каждый поворот отзывался в памяти, здесь она уже была, здесь когда-то задерживалась, здесь сворачивала, не раздумывая. Всё казалось прежним, слишком прежним.
Проходя мимо одного из боковых коридоров, Джессика машинально повернула голову, просто привычка бегуна, ничего больше. Но уже через шаг она резко остановилась и медленно вернула взгляд обратно. В дальнем конце тупика кто-то стоял. Слишком маленький силуэт, слишком неподвижный для лабиринта.
Та самая девочка. Она не двигалась, не делала ни шага навстречу, просто смотрела. Теперь на ней было чёрное платье чуждое, почти траурное, одна неаккуратная косичка спадала на плечо, словно её заплетали впопыхах. В руках она сжимала маленького плюшевого зайца, розового, неуместно яркого на фоне серого камня. Игрушка была прижата к груди так крепко, будто это было единственное, что удерживало её здесь.
Джессика почувствовала, как внутри всё медленно сжимается. Это было не страхом, скорее тяжёлым, липким предчувствием. Девочка не улыбалась, не плакала. Просто смотрела. Прямо на неё. Не разрывая зрительного контакта, Джесс сделала осторожный шаг вперёд.
И в ту же секунду раздался голос Бена, резкий, обеспокоенный, слишком громкий для этой тишины.
– Джессика, ты чего? Что там?
Джесс резко вздрогнула, почти болезненно, будто голос Бена ударил по натянутой струне. Она обернулась к нему, всё ещё чувствуя тяжесть в груди, и на секунду встретилась с его обеспокоенным взглядом. Потом снова посмотрела туда в тупик. Он был пуст. Ни маленькой фигуры, ни чёрного платья, ни розового пятна игрушки. Только холодный камень, тени в углах и привычная неподвижность лабиринта, словно там никогда и никого не было. Будто он аккуратно стёр лишнее, не оставив ни следа.
Джессика нахмурилась, задержала взгляд ещё на пару секунд, будто надеясь, что что-то проявится, но ничего не изменилось. Пусто. Она медленно повернулась обратно к Бену. В её лице на мгновение мелькнула растерянность, слишком быстрая, чтобы он успел её уловить полностью.
– Ничего, — Джесс выдохнула, заставляя себя расслабить плечи, и сказала ровно, почти слишком спокойно, — Всё нормально.
Бен прищурился, явно не до конца поверив, но спорить не стал. Лабиринт и так умел играть с головой, и каждый из них знал это слишком хорошо. А Джессика, сделав шаг вперёд, всё ещё ощущала на себе взгляд, которого больше не было.
Всё оставшееся время мысль о той девочке не отпускала Джессику ни на минуту. Она шла дальше, делала пометки, слушала Бена вполуха, автоматически кивала, когда нужно было подтвердить изменения секции, но где-то глубоко внутри снова и снова возвращалась к тому повороту.
Раньше ей было проще. Тогда она почти убедила себя, что всё это лишь игра уставшего разума. Недосып, постоянное напряжение, пустота внутри, когда ты живёшь на автопилоте и не чувствуешь себя по-настоящему живой. Девочка казалась логичным следствием боли и путаницы в голове, чем-то, что придумал лабиринт внутри неё самой. Удобное объяснение. Безопасное.
Но сейчас всё было иначе. Она спала. Ела. Смеялась. Бегала. Возвращалась на своё место, туда, где ей действительно было хорошо. Внутри было удивительно спокойно, редкое, почти забытое ощущение. И именно поэтому появление девочки пугало сильнее всего.
Почему сейчас? Почему тогда, когда всё наладилось? Джессика ловила себя на том, что ищет отражения в тёмных каменных стенах, задерживает взгляд на тупиках чуть дольше, чем нужно, будто подсознательно ожидая увидеть знакомый силуэт. Но лабиринт молчал. Он был таким, каким и должен быть, холодным, равнодушным, пустым.
Мысль, которую она старалась отталкивать, всё же подкрадывалась слишком близко. А если дело было не в усталости? Не в боли? Не в том, что она «сломалась» тогда? А если всё это время проблема была глубже? Джессика сжала пальцы, стараясь отогнать неприятное ощущение, и шагнула дальше, заставляя себя сосредоточиться на маршруте. Но вопрос так и остался висеть где-то между ударами сердца: если девочка появилась сейчас, то значит ли это, что она и правда сошла с ума ещё тогда? Или лабиринт просто решил напомнить, что он ничего не забывает?
Бен заметил это почти сразу. Сначала мелочи. Слишком долгие паузы, когда нужно было просто поставить отметку. Задержанный взгляд там, где ничего не менялось уже неделями. То, как Джессика вдруг замедлялась, оборачивалась через плечо, словно кто-то мог идти за ними следом. Это было странно. И это было не похоже на неё.
Обычно Джесс была собранной до холодности. Лабиринт для неё не место для рассеянности, не фон для мыслей. Здесь она всегда была предельно внимательной, живой, резкой, будто каждый её шаг заранее просчитан. А сейчас она будто находилась где-то рядом, но не здесь.
Бен шёл чуть впереди, но всё чаще ловил себя на том, что прислушивается не к звукам лабиринта, а к её шагам. Они то ускорялись, то сбивались, будто подстраивались под внутренний ритм, а не под маршрут. Он несколько раз оборачивался, просто чтобы убедиться, что она всё ещё рядом, всё ещё в порядке. И каждый раз видел одно и то же. Джессика осматривала стены не как бегун, ищущий изменения, а как человек, который кого-то ищет. Её взгляд скользил по поворотам, тупикам, теням, задерживался там, где, по логике, не должно было быть ничего. В этих движениях не было любопытства. В них было ожидание. И именно это нервировало сильнее всего.
Бен не понимал, что происходит, а непонимание в лабиринте пугало больше любых гриверов. Он чувствовал, как где-то под рёбрами начинает нарастать тревога: глухая, неприятная, липкая. Хотелось спросить, остановить, встряхнуть её, вернуть в привычное состояние, но он не решался. Потому что если он задаст вопрос, значит признает, что видит то же самое. А если он видит это, значит, что-то действительно не так.
*
На стройке стоял привычный для Глейда шум. Глухие удары дерева о дерево, скрип натянутых верёвок, короткие команды, брошенные вполголоса. День был обычным, рабочим, без суеты и без лишних эмоций. Всё шло своим чередом, так, как и должно было идти.
Галли двигался между ребятами уверенно и неторопливо. Он не вмешивался без нужды, лишь отмечал взглядом детали: где балка легла неровно, кто устал и начал замедляться, кому можно доверить больше. Это была его территория,порядок, контроль, ответственность. И именно поэтому он почти сразу заметил то, что выбивалось из общей картины.
Даниэль. Он работал, но будто наполовину. Движения были механическими, взгляд расфокусированным. Он то и дело опаздывал с реакцией, не сразу отвечал, если к нему обращались, пару раз путался в простых вещах, которые раньше делал на автомате. В какой-то момент он едва не уронил тяжёлую доску, успел перехватить её в последний миг, резко выдохнув, словно только сейчас понял, что произошло.
Галли остановился. Он не окликнул его сразу. Просто смотрел. Несколько секунд. Дольше, чем следовало бы. Даниэль стоял, уставившись куда-то в сторону, словно видел перед собой не стройку, не людей, а что-то совсем другое. Потом резко моргнул, будто вынырнул из мыслей, и снова принялся за работу, слишком резко, слишком старательно, как будто пытался догнать самого себя.
Галли медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. Он знал этот взгляд. Знал эту рассеянность. Знал это состояние. Так выглядит человек, у которого внутри что-то сломалось, но он ещё не признался себе в этом. Галли перевёл взгляд в сторону кухни, где обычно мелькала Джессика, где слышался её голос, где она могла появиться в любой момент. Сегодня там был только Фрай. И это отсутствие вдруг сложилось в чёткую, болезненно ясную картину. Он снова посмотрел на Даниэля, и всё встало на свои места. Никаких догадок. Никаких вопросов. Просто понимание.
– Соберись, — бросил Галли, проходя мимо, даже не повысив голос.
Не упрёк. Не приказ. Скорее напоминание.
Даниэль дёрнулся, будто его вытащили из воды. Быстро кивнул, даже не сразу осознав, кто именно к нему обратился. Он снова взялся за работу, на этот раз старательнее, но напряжение никуда не делось, оно читалось в каждом его движении.
Галли не обернулся. Он знал, что сейчас говорить бесполезно. Такие вещи не чинятся словами. Иногда человеку нужно просто время, чтобы принять то, что не сложилось, и то, что уже никогда не будет прежним. Он шёл дальше по стройке, но мысль уже не отпускала. Даниэль косячит не из-за работы. И не из-за усталости. Он косячит, потому что потерял что-то важное.
И потому что понял это слишком поздно. Галли сжал челюсть. Он не злился. Он даже не осуждал. Он просто знал: у каждого в Глейде есть своя точка боли. И сегодня она была у Даниэля.
*
В картохранилище стоял привычный полумрак и запах сырой земли. На длинном столе были разложены карты секций: потрёпанные, исписанные, с пометками разными почерками. Бумага шуршала под пальцами, карандаши катались туда-сюда, а тишину то и дело нарушали голоса.
Бен говорил много и уверенно, размахивая рукой над картой.
– Да это просто номера, — упрямо повторял он, — Секции же как-то надо обозначать. Первая, вторая, третья... ничего в них нет.
Минхо стоял напротив, опершись ладонями о стол, и качал головой.
– Нет, — спокойно, но жёстко отвечал он, — Слишком просто. В Лабиринте ничего не бывает просто так. Эти цифры появляются не случайно.
– Ты везде ищешь подвох, — фыркнул Бен, — Иногда цифры это просто цифры.
– А иногда нет, — парировал Минхо, не отрывая взгляда от схемы, — И я готов поспорить, что это как раз тот случай.
Их спор продолжался, нарастая, но не переходя в ссору, обычная рабочая перепалка, к которой они оба давно привыкли.
Джессика сидела рядом, чуть в стороне, склонившись над картами. Она слушала вполуха. Мысли её были совсем в другом месте. Она перебирала варианты один за другим, словно перекладывала камни: гипотеза за гипотезой, и каждая либо рушилась сама, либо казалась ей недостаточно убедительной.
Шифр? Слишком расплывчато. Просто порядок секций? Но тогда зачем повторяемость, зачем закономерность? Она ловила себя на том, что знает, что-то здесь есть. Чувствует это кожей. Но сказать вслух не решалась. Один вариант казался ей слишком нелогичным, другой слишком смелым, третий просто не нравился ей самой.
Минхо вдруг замолчал и повернул голову к ней.
– Джесси, — сказал он, мягче обычного, — Может, ты уже что скажешь?
Она вздрогнула, будто её вытащили из глубины мыслей. Подняла взгляд. Оба, и Минхо, и Бен смотрели на неё, ожидая. Джессика на секунду замялась. Провела пальцами по краю карты, словно ища опору.
– Не знаю... — начала она неуверенно, — Может это шифр? Или код какой-то? — она чуть пожала плечами, — Они же не просто так всегда открываются в определённой последовательности.
В помещении на мгновение стало тише. Бен нахмурился, обдумывая её слова. Минхо, наоборот, слегка выпрямился, и в его взгляде мелькнул интерес живой, цепкий. Джессика снова опустила глаза к картам. Она не была уверена, что права. Но впервые за всё время ей показалось, что она хотя бы приблизилась к правильному вопросу.
В картохранилище стояла сосредоточенная тишина, не пустая, а наполненная шорохом бумаги, тихим скрипом стула и мерным дыханием троих, склонившихся над столом. Карты лежали слоями, перекрывая друг друга, исписанные пометками, стрелками, датами. Цифры, выведенные на полях, повторялись, сталкивались, образовывали цепочки, которые пока ничего не объясняли.
Минхо работал методично. Он двигал листы, выравнивал их по краям, сравнивал секции между собой, отмечал карандашом совпадения и различия. Его взгляд скользил по маршрутам, по изгибам коридоров, по тем местам, где стены менялись чаще всего. Он искал закономерность в структуре, в самом теле лабиринта.
Бен подходил иначе. Он выписывал цифры отдельно, без привязки к схемам, в чистой последовательности. Перепроверял даты, когда открывались секции, сверял записи, снова и снова пересчитывал интервалы между изменениями. Иногда он замирал, уставившись в столбик чисел, будто ожидал, что те внезапно сложатся в понятный рисунок.
Джессика соединяла оба подхода. Она перекладывала карты, совмещала их, пробовала выстроить последовательность не только по пространству, но и по времени. Пальцы её медленно двигались по бумаге, возвращаясь к одним и тем же местам. Она пыталась уловить ритм в цифрах, в интервалах, в повторениях. Что-то в этом было. Почти уловимое. Но каждый раз, когда казалось, что смысл вот-вот проявится, он рассыпался.
Джесс взяла карту третьей секции, той самой, где они были сегодня. Бумага была ещё свежей, пометки, сделаны недавно. Она разложила её перед собой и задержала взгляд на одном из поворотов. И в ту же секунду внутри всё сжалось. Тупик. Тот самый. Память вспыхнула слишком отчётливо. Чёрное платье. Неподвижная фигура. Розовый заяц, прижатый к груди. Взгляд прямой, без эмоций. И эта странная неподвижность, будто время в том месте остановилось. Джессика замерла. Её пальцы лежали на карте, но она уже не видела линий маршрута. Она смотрела на схему так, словно в бумаге мог появиться тот же силуэт. Будто между чернилами и карандашными штрихами скрывалось нечто большее. В груди стало тесно. Мысли о цифрах отступили, растворились. Осталось только ощущение липкое и тревожное. Она смотрела на участок маршрута почти заворожённо, не замечая, как слишком долго остаётся неподвижной. Лишь спустя несколько секунд Джессика медленно моргнула и перевела взгляд дальше по схеме, заставляя себя вернуться к работе. К цифрам. К последовательности. Но ощущение чужого взгляда всё ещё оставалось где-то глубоко внутри, не на карте, а в памяти, откуда его уже нельзя было стереть.
Тишина затянулась дольше обычного. Бумага больше не шуршала, карандаши лежали без движения, цифры застыли в столбцах, не складываясь ни во что понятное. Бен тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и почесал затылок, жест усталости, почти бессилия.
– Снова ничего, — слова прозвучали глухо, без раздражения, но с явным разочарованием.
Джессика подняла на него взгляд. Её глаза были темнее обычного, не из-за света, а из-за того, что внутри что-то в этот момент надломилось.
– У меня тоже, — тихо сказала та.
Она опустила глаза обратно к карте, но строки уже расплывались. Где-то глубоко внутри действительно будто что-то оборвалось, тонкая нить надежды, за которую она держалась весь день. Она так хотела верить, что они близки. Что вот ещё немного, и последовательность сложится, цифры выстроятся в ясный путь, и выход перестанет быть абстракцией. Ей нужно было, чтобы он существовал. Потому что если есть выход, значит, есть конец этому месту. Если есть конец, значит, когда-нибудь всё это закончится. И, может быть, вместе с лабиринтом исчезнет и то, что преследует её. Маленькая девочка.
Джессика подняла взгляд на Минхо почти незаметно, но с явной надеждой. Он всё ещё смотрел на карты, но потом медленно покачал головой. Отрицательно. Спокойно. Без слов. И в этот момент внутри неё окончательно сорвалось что-то хрупкое. Она резко и тяжело выдохнула, больше не пытаясь скрыть раздражение.
– Мы никогда не найдём этот чёртов выход, — её голосе не было крика. Только усталость. И злость, не на них, не на цифры, а на сам лабиринт, который будто нарочно держал их в шаге от ответа и каждый раз отнимал его.
Слова Джессики повисли в воздухе, тяжёлые и острые, будто сами царапали стены картохранилища. Никто сразу не ответил. Минхо молча смотрел на карты, словно пытался выжать из них хоть что-то ещё, но даже его упрямство в этот момент казалось бессильным. Бен провёл ладонью по волосам, снова почесал затылок, уже привычный жест, когда мыслей слишком много, а толку от них ноль. Он посмотрел на разбросанные листы, на столбики цифр, на пересекающиеся линии, которые так и не сложились в понятный рисунок.
– Нам явно нужен кто-нибудь ещё, — наконец сказал он, выдыхая, — Свежий взгляд, — он не произнёс это как поражение. Скорее как признание очевидного.
Минхо тихо усмехнулся, без веселья, почти устало. Он оторвался от карт и выпрямился, скрестив руки на груди.
– Кто-нибудь еще? — повторил он негромко, — его взгляд скользнул по столу, по цифрам, по пометкам, которые они оставили за последние часы, — Никто и не хочет быть бегуном, — сказал он спокойно, но в голосе прозвучала жёсткая реальность, — В Глейде сейчас нет таких людей, — слова прозвучали не как упрёк, а как констатация факта.
– И что нам, — Джессика подняла голову медленно, почти нехотя, — Сидеть и ждать? Надеяться, что следующий новичок вдруг захочет стать бегуном? — вопрос прозвучал резче, чем она планировала. Не крик, но на грани.
Дверь картохранилища распахнулась резко, с сухим скрипом, будто сама возмутилась тем, что её открыли без стука. Тишина, до этого напряжённая, но рабочая, треснула. На пороге стоял новенький. Он остановился так внезапно, словно наткнулся на невидимую стену. Взгляд скользнул по столу, заваленному картами, по Бену, по Минхо и остановился на Джессике.
Бен замер, сжимая карандаш. Удивление мелькнуло на его лице, не столько от появления парня, сколько от того, что тот вообще осмелился зайти сюда.
Минхо поднял голову медленно, но в его движении уже чувствовалось напряжение. Он мгновенно стал другим, внимательным, собранным, готовым к любому развитию событий. Он собирался заговорить первым, пресечь всё на корню. Но Джессика оказалась быстрее.
– Какого чёрта ты здесь делаешь?! — в её голосе не было растерянности. Только резкость, как щелчок плети, — Тебе сюда нельзя.
Парень заметно вздрогнул от резкого голоса Джессики. Он тут же поднял руки, будто его поймали на месте преступления.
– Да чего сразу так орать? — быстро заговорил он, сбиваясь, — Я не знал, что сюда нельзя. Правда. Я просто исследовал местность.
Последние слова прозвучали тише, неуверенно, словно он и сам понимал, как глупо это звучит. Он стоял неловко, переминаясь с ноги на ногу, будто не знал, куда деть руки. Взгляд метался от одного к другому, но чаще всего возвращался к Джессике. Не вызывающе. Скорее настороженно, с каким-то странным ожиданием. Внутри у него всё было сжато в тугой узел. Он ещё толком не освоился в Глейде, ещё не понял правил, но уже чувствовал, что сделал что-то не так. Не фатально. Но достаточно, чтобы на него смотрели вот так. Оценивающе. С подозрением. Ему хотелось объяснить больше. Сказать, что он просто не может сидеть на месте. Что стены давят. Что неизвестность хуже любой опасности. Что если не двигаться, не искать, не пытаться понять, можно сойти с ума быстрее, чем тебя убьёт лабиринт. Но слова застревали в горле. Поэтому он просто стоял. Ждал. Сжимал пальцы в кулаки и снова разжимал.
Бен всё это время молчал. Он смотрел на парня долго. Слишком долго. Его взгляд медленно скользил сверху вниз: по растрёпанным волосам, по напряжённым плечам, по сбитым костяшкам пальцев, по пыли на штанах, будто тот уже успел где-то лазить. Он оценивал не внешность. Он оценивал выносливость. Упрямство. Потенциал. На лице Бена не было ни насмешки, ни раздражения. Только сосредоточенность, почти холодный интерес. На самом деле он думал недолго. Решение пришло внезапно. Резко. Как это у него всегда и бывало.
– А может он? — спокойно сказал Бен.
Слова прозвучали так буднично, будто он предложил поменять карандаш или передвинуть карту. Но эффект был совсем другим.
Джессика и Минхо одновременно повернули головы к нему. Оба. Синхронно. С одинаковым выражением абсолютного недоумения. На секунду в помещении стало оглушительно тихо. Джессика первая пришла в себя.
– Он?! — её голос сорвался почти на крик.
В этом «он» было всё. Недоверие. Раздражение. Усталость. И страх, который она даже себе не признала.
Минхо в этот момент медленно выпрямился, не сводя взгляда с Бена. А новенький стоял между ними, всё ещё не понимая, что происходит. Парень растерянно перевёл взгляд с одного на другого.
– Что он? — осторожно переспросил он, — Вы о чём вообще?
Минхо и Бен почти одновременно повернулись к нему. Движение было синхронным, отработанным, как у людей, которые привыкли быстро принимать решения и ещё быстрее их проверять.
Только Джессика не двинулась. Она стояла чуть в стороне, глядя в карты так, будто пыталась прожечь в них дыру. На самом деле она уже ничего не видела. Внутри медленно, но неотвратимо поднималась злость. Тяжёлая. Горячая. Та самая, от которой начинает звенеть в ушах. Её даже не пытались спросить. Они уже решали. Уже рассматривали его. Уже почти принимали. Вот так просто.
Минхо коротко переглянулся с Беном. В их взглядах мелькнуло быстрое понимание, почти молчаливое согласие. Они думали одинаково. Это было видно слишком ясно.
Потом взгляд Минхо упал на Джессику. Она стояла неподвижно, напряжённая до предела, будто струна, натянутая на разрыв. В её лице читалось полное непонимание. Не ситуации, а их. Их логики. Их решения. Он знал это выражение. Знал, что она сейчас не услышит аргументы. Не примет этого. И точно не согласится. Но её одобрение тут не на что не влияло. И если они действительно сделают это, она не сможет ничего изменить .
Тишина затянулась. Новенький заметно нервничал. Он провёл ладонью по затылку, шагнул ближе к столу, но тут же остановился, словно боялся пересечь невидимую границу.
– Может уже скажете, в чём дело?— он сглотнул, стараясь говорить увереннее.
В его голосе впервые прозвучало не только замешательство. Там была и настойчивость. И странная готовность услышать что угодно.
– Дело в том, — медленно начал Минхо, не сводя с парня взгляда, — Что ты только что сам пришёл туда, куда половина Глейда боится даже смотреть.
– Ты быстро бегаешь? — резко добавил Бен.
Слова повисли в воздухе. И в этот момент Джессика резко развернулась. Так, будто больше не могла стоять спиной к происходящему. В её глазах было что-то новое. Не просто злость. Почти ярость.
– Вы серьёзно? — голос прозвучал низко и жёстко, — Вы хотите отправить в лабиринт человека, который здесь... сколько? — она посмотрела сначала на Минхо. Потом на Бена, — Да он даже недели еще тут не пробыл!
Минхо молча посмотрел на Бена. Достаточно было одного короткого взгляда. Он едва заметно кивнул в сторону выхода. Бен сразу понял. Глубоко выдохнул, словно заранее готовился к этому моменту, и оттолкнулся от стола.
– Пойдём, — бросил он новенькому без лишних объяснений.
Парень на секунду замешкался, переводя взгляд с него на Джессику, потом на Минхо. В воздухе висело напряжение, почти ощутимое физически. Но Бен уже развернулся, не давая времени на раздумья. Новенький пошёл за ним. Дверь закрылась. И будто в ту же секунду хижина стала теснее. Тише. Тяжелее.
Негативные эмоции Джессики заполнили пространство так плотно, что казалось их можно потрогать руками.
Минхо некоторое время молчал. Он не спешил. Он знал: сейчас любое слово может либо всё окончательно разрушить, либо хотя бы попытаться удержать ситуацию под контролем.
– Джесси, — наконец сказал он спокойно, — Нам нужны новые люди, — он сделал шаг ближе, — Или ты хочешь, чтобы мы всю жизнь втроём бегали с утра до ночи?
Она стояла, упрямо скрестив руки под грудью. Плечи напряжены, подбородок чуть вздёрнут. Обида в ней кипела вперемешку с злостью и чем-то более глубоким, тем, что она сама пока не могла назвать. Она даже не сразу ответила. Просто смотрела мимо него, в сторону стены.
– Почему ты так легко соглашаешься на это? — наконец произнесла она. Голос был тихим, но острым. Она перевела взгляд прямо на него, — Почему ты готов взять любого парня?
Минхо нахмурился, но не перебил.
– А как же тренировки? Подготовка? — продолжила она, уже жёстче, — Или только я должна была пройти по тропе вечных унижений с твоей стороны?
Слова ударили сильнее, чем она сама ожидала.
В комнате стало холодно. Минхо резко напрягся.
Слова будто ударили точно в цель, туда, куда она сама, возможно, даже не собиралась бить.
Он на секунду отвёл взгляд, сжал челюсть так сильно, что на скулах выступили напряжённые линии. В груди неприятно кольнуло, старое, почти забытое чувство вины, которое он так старательно задвигал подальше всё это время.
– Ты теперь всю жизнь будешь напоминать мне об этом? — тихо, но жёстко сказал тот. Он снова посмотрел на неё. Прямо. Без привычной выдержки, — Мне казалось, что мы начали всё с начала. С чистого листа.
Он пытался говорить спокойно. Пытался держать голос ровным. Пытался не повышать тон. Но у него плохо получалось. Нервы и так были натянуты до предела. Лабиринт вёл себя странно. Изменения происходили быстрее. Ответы ускользали. Люди уставали. Ответственность давила сильнее с каждым днём. И теперь ещё Джессика. Та, на которую он всегда мог рассчитывать. Та, которая должна была понимать его лучше остальных. Он провёл ладонью по волосам, резко выдохнул. В его голосе не было крика. Но была усталость. И обида.
Джесс замерла. Только сейчас до неё по-настоящему дошло, что она сказала. Не просто вспомнила прошлое. Она задела его. Специально или нет, но задела. И хуже всего было то, что она акцентировала внимание не на тренировках, не на том, сколько сил потратила, а именно на том, каким он тогда был. Она увидела это в его лице. В напряжённых плечах. В том, как он будто на секунду стал чужим. Внутри неприятно сжалось. Ей стало стыдно. Она отвела взгляд, разжала руки под грудью, будто сама не заметила, как сильно их сжимала. Сейчас её злость уже не казалась такой правильной. Такой оправданной.
Она понимала: он правда пытался. Они оба пытались начать заново. А она только что всё испортила.
Джессика ничего не сказала. Только тихо выдохнула, словно вместе с этим выдохом выпуская остатки злости. Внутри уже не кипело. Там осталась тяжесть. И неприятное понимание того, что она была не права. Она медленно подошла к нему.
Минхо смотрел на неё настороженно. Почти растерянно. Его взгляд метался по её лицу, по плечам, по рукам, будто он пытался заранее угадать её следующий шаг. Он действительно не понимал, чего от неё ждать. С Джессикой никогда нельзя было быть уверенным. Она могла так же спокойно подойти и ударить. Или развернуться и уйти. Или снова начать спор. Чёрт её знает, что творится в голове у этой девушки.
Она остановилась совсем близко. Несколько секунд просто стояла. Потом медленно подняла руку. И протянула ему мизинец. Жест был почти детским. Неловким. Но слишком знакомым. Когда-то он сам сделал так же. Тогда это помогло. Тогда они смогли остановиться, не довести всё до точки, после которой уже нельзя было бы вернуться. Может, поможет и сейчас.
Джессика не хотела больше ругаться. Но язык действительно не поворачивался сказать простое «прости». Она сама не понимала почему. Гордость? Обида за новенького, которая ещё до конца не прошла? Или просто её вечная внутренняя путаница, когда чувства идут впереди мыслей? Она никогда до конца не понимала себя. И что именно ею движет в такие моменты. Поэтому просто стояла. С протянутым мизинцем. Молча предлагая мир.
Минхо медленно поднял руку. Каждое движение давалось ему с усилием, будто он шел по тонкому канату, где шаг влево, и привычный баланс будет нарушен. На мгновение он задержал руку в воздухе, словно проверял, не отдёрнет ли она её сама, не передумает ли. Его взгляд искал сигнал, хоть малейший намёк на отказ, на раздражение, на злость, что угодно, что дало бы ему понять, стоит ли продолжать.
Но Джессика стояла неподвижно. Её тело казалось каменным, но глаза горели напряжением. Там читалось ожидание, тихое, внутреннее, такое, которое невозможно скрыть. Её дыхание чуть учащённое, но ровное, почти контролируемое. Она знала, что эта минута важна, и не отводила взгляда.
Он осторожно коснулся её мизинца своим. Лёгкий контакт, почти невесомый, но для них двоих это было больше, чем просто касание. Было ощущение возвращения доверия, маленького, хрупкого, как стеклянная фигурка, которую страшно уронить. Это было по-детски, и именно в этом сила момента. Без слов, без объяснений, без пафоса. Только молчание и физический контакт, который говорил больше, чем тысячи слов. Но это было и болезненно важно, потому что оба понимали, сколько скрытой боли, упрямства и страха вложено в этот жест.
Они стояли почти вплотную. Между ними оставалось слишком мало воздуха, чтобы скрывать эмоции. Минхо чувствовал её дыхание, его чуть слышные выдохи накладывались на его собственные. Он ощущал тепло её кожи через тонкий слой одежды, и это раздражало ещё сильнее, потому что напоминало, насколько она ему нужна.
Минхо медленно сжал её ладонь, большой палец осторожно скользнул по коже, проверяя, не дрожит ли она. Его взгляд был мягким, настойчивым, словно он пытался достучаться до того, что она прячет глубоко внутри.
– Джесси, — начал он тихо, чуть наклонившись ближе, — скажи мне, что у тебя на уме.
Она замерла на мгновение. Как сказать ему? Как вслух произнести то, что до сих пор звучит в голове как безумие? Девочка. Чёрное платье. Розовый заяц. Странный взгляд. Она видела это. Она чувствовала это. И это было реальнее любого лабиринта, реальнее любой линии на карте.
Сделав вдох, Джессика крепче обхватила его руку, словно в ней был спасательный якорь, единственное, что держало её от того, чтобы утонуть в хаосе мыслей и воспоминаний. Она вцепилась, чуть не давясь от собственного напряжения, но не отводила взгляда. Это была её защита и одновременно сигнал: я здесь, но лишь на своих условиях.
Минхо почувствовал это. Он чуть сильнее сжал её ладонь в ответ, его большой палец медленно рисовал круги, пытаясь успокоить, найти контакт.
– Ты не должна держать это в себе, — его голос был мягким, ровным, настойчивым.
Она опустила взгляд, ощущая, как сердце колотится слишком быстро. Как объяснить ему? Как сказать, что она видела девочку в лабиринте? Что её разум ещё не до конца очистился от того, что там произошло? Она думала, что справится, что сможет просто идти дальше, но воспоминание жгло слишком сильно.
Мысли перескакивали, путались, мешались. Он не поверит. Он подумает, что она сошла с ума. Что она сумасшедшая. Что потеряла контроль. Лучше промолчать. Лучше сказать что-то безопасное. И она сказала, удерживая руку Минхо так крепко, будто это было всё, что её держит на поверхности.
– Тебе не о чём переживать. Правда. Всё хорошо.
Минхо задержал взгляд на её лице, видя напряжение, слыша едва заметное дрожание дыхания. Он чувствовал, что она сдерживается, но не настаивал, не давил. Просто терпеливо оставался рядом.
Джессика слегка расслабила плечи, но внутри всё ещё бурлила тревога. Она крепко держала руку Минхо, чувствуя тепло и силу, которая давала хоть какой-то опорный пункт в этом хаотичном мире. Мысли снова закрутились. Может, она сошла с ума. Но если скажет, то он больше не будет смотреть на неё так. И она молчала, всё так же держась за руку, удерживая себя и одновременно пытаясь удержать этот момент тишины. Пусть он думает, что всё спокойно, пусть верит, что она справляется. Она знала, что правда слишком тяжела, чтобы открывать её сейчас.
Между ними повисло молчание. Оно было не пустым, скорее плотное, тяжелое, почти ощутимое, словно лабиринт сам наблюдал за ними. Минхо не отпускал её руку, но и не давил. Он просто оставался рядом, с надеждой, что когда-нибудь она решится открыть свою правду.
*
Они шли по тропе к гамаку, камни под ногами скрипели, а лёгкий ветер шевелил листья. Бен смотрел под ноги, слегка улыбаясь уголком рта.
– Я не говорю, что ты должен прямо сейчас бежать в лабиринт, — сказал он, — Просто попробуй потренироваться. Вдруг у тебя выйдет, вдруг тебе это понравится.
Новенький посмотрел на него с интересом.
– Понравится рисковать жизнью? — спокойно спросил он.
– Знаешь, некоторым нравится, — Бен усмехнулся, с легкой тенью на лице, — Есть и такие, которые очень долго об этом мечтали.
– Да, Джессика... мне рассказали о ней. Раньше я думал, что она просто какая-то глупая девчонка, — признался парень, едва заметно опустив голову.
– Ты не единственный, кто так думал... — Бен вновь неловко усмехнулся.
Он замер, словно пытаясь проследить, кто мог рассказать ему о Джессике, что он так изменил своё мнение в лучшую сторону.
– А кто тебе рассказал? Ньют? Галли? Фрай? — осторожно спросил он.
– Кажется, его звали Ден, он вроде строитель, — ответил новенький, осторожно, будто проверяя реакцию.
Бен замер. На мгновение мысли остановились: Ден, строитель, и он говорил про Джессику без злобы, без намёка на сплетни, даже когда мог бы. Даже после того, что произошло с Даниэлем, парень остался честным. Бен почувствовал редкое облегчение: оказывается, не все сломаны лабиринтом. Не все люди обязательно поддадутся на раздражение, интриги или ревность. Некоторые остаются собой.
– Знаешь, я попробую, — резко выпалил парень.
– Вот и отлично! — победно улыбнулся Бен, — Завтра, после завтрака, Джессика будет тренироваться, можешь попросить у неё помощи, а еще лучше подружится с ней.
– Смотрю на неё и думаю, что подружится с ней сложнее, чем выбраться от сюда.