Затянувшаяся обработка
– Ты не хотела, чтобы Клинт уходил. Почему? — негромко спросил Минхо.
– Тебе показалось, — неуверенно выпалила Джессика.
— Джесси, неужели ты думаешь, что я слепой? — Минхо даже не улыбнулся. В его голосе не было ни обвинения, ни давления, только уверенность, — Я видел, как ты мотала ему головой.
– Черт.. — пронеслось в её голове.
Джессика резко отвела взгляд, словно его слова могли обжечь сильнее спирта в её руке.
– Это неважно, — сказала она слишком быстро, почти машинально, будто сама надеялась, что если произнести это вслух, разговор действительно исчезнет.
Не давая ему времени возразить, она села рядом на койку, подогнув под себя одну ногу. Матрас тихо скрипнул, расстояние между ними сократилось до опасного минимума, настолько, что отступать стало некуда. И в тот же миг она снова наткнулась на его взгляд.
Минхо смотрел прямо на неё. Внимательно. Слишком внимательно. Он знал, что видел. И в этом взгляде не было ни капли сомнения, только спокойное, почти болезненное понимание того, что она лжёт. Не из злости. Из страха.
– Нет, Джесси, — тихо сказал он, — Это важно.
Её пальцы сжали бинт чуть сильнее, чем нужно. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. Она не выдержала и первой отвела глаза, уставившись на его щёку, на царапину, на всё что угодно, лишь бы не туда.
– Я могу уже обработать? — спросила она нарочито ровно, делая вид, что речь идёт о чём-то обыденном, простом, безопасном.
Минхо не ответил сразу. Он тяжело выдохнул, будто внутри него что-то окончательно осело, смирилось. Его плечи едва заметно опустились, а взгляд стал тише, грустнее. Он понял. Понял, что сегодня она не скажет. Что сколько бы он ни спрашивал, она всё равно закроется, спрячется за делами, за заботой, за этим бинтом в её руках.
Минхо медленно кивнул. И в этом коротком, сдержанном движении было больше разочарования, чем в любых словах.
Джессика молча продолжала своё дело. Бинт медленно темнел от крови, её движения были осторожными, почти нежными, словно любая резкость могла причинить боль не только ему, но и ей самой. В медхижине стояла тишина — плотная, вязкая, наполненная лишь их дыханием и едва слышным шорохом ткани о кожу.
– А разбитую губу тоже обработать? Или это так... пустяк? — сказала она резко, будто выстрелила, — Просто последствия твоей драки с Даниэлем?
Она не подняла глаз. Ни на секунду. Всё её внимание было приковано к царапине на щеке, к бинту, к любому действию, лишь бы не встретиться с его взглядом.
Минхо напрягся всем телом. На долю секунды ему показалось, что воздух в хижине стал тяжелее. Он надеялся, правда надеялся, что она не заметит. Что пропустит, не придаст значения. Но надежда рассыпалась так же быстро, как и появилась.
Он замолчал, пытаясь собрать мысли. В голове крутились десятки вариантов, что сказать, как сказать, что лучше утаить. Он боялся ляпнуть лишнее. Боялся, что одно неверное слово, и она встанет, отложит бинт и просто уйдёт. А этого он не вынес бы. Ему нравилось, что она рядом. Нравилась эта тишина, этот короткий, хрупкий момент, который он хотел растянуть как можно дольше.
— Если бы у этого шанка хватило мозгов не провоцировать меня, ничего бы не было, — наконец сказал тот, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее.
Джессика на секунду застыла. Бинт замер у его щеки, пальцы больше не двигались. Затем она медленно подняла на него взгляд.
– Да? — тихо спросила она, — И как же он тебя провоцировал?
Её глаза были внимательными, слишком спокойными. Она уже знала ответ. Знала каждое слово, каждую фразу, что сказал Даниэль. Но всё равно ждала, хотела услышать это именно от Минхо.
Минхо замешкался. Не потому что не знал, что ответить, наоборот, он знал слишком хорошо. Слова жгли изнутри, просились наружу, но он не позволил им сорваться с губ.
Он не мог сказать ей, что всё произошло из-за ревности. Из-за того, что Даниэль посмел решить, будто Джессика может быть его. Что в тот момент Минхо видел перед собой не просто наглого глейдера, а угрозу тому хрупкому, почти невысказанному «между ними». Он лишь дал понять Даниэлю, что тот ошибается. Что Джесс никогда не будет с ним. Что он, Минхо, никогда этого не позволит. Никогда не отпустит её. Но сказать это вслух значило потерять её.
Он слишком ясно видел этот исход: её холодный взгляд, резкие слова «Да кто ты такой, чтобы решать за меня? Я сама разберусь, с кем мне быть». И затем её спину, удаляющуюся прочь. Снова. Поэтому он выбрал трусость. Или осторожность. Парень сам так и не понял, что именно.
– Неважно, — наконец сказал он глухо.
Джессика округлила глаза и на мгновение даже растерялась. Потом уголок её губ едва заметно дрогнул, словно она сдержала усмешку.
– Неважно.. — тихо повторила она, скорее для себя, чем для него.
Она вздохнула, опустила взгляд и снова продолжила обрабатывать его рану. Бинт мягко скользил по коже, стирая кровь, будто вместе с ней она пыталась стереть и этот разговор, отложить его на потом. В тишине, что снова опустилась между ними, осталось слишком много несказанного, и каждый из них это чувствовал.
Минхо сидел неподвижно, позволяя ей касаться его лица, но внутри у него всё было далеко не спокойно. Мысли путались, накатывали одна за другой, не давая зацепиться ни за одну. Он больше не понимал, что между ними, между ним и Джессикой. Где заканчивается эта странная близость и начинается пустота, в которую она может уйти в любой момент.
Ещё сильнее его терзало другое, что между ней и Даниэлем. Было ли там хоть что-то на самом деле или это лишь игра чужого воображения? Но почему тогда каждое упоминание его имени отзывалось внутри Минхо тупой, ноющей болью? Почему он чувствовал себя так, словно его место пытаются занять, словно он опаздывает на что-то важное, что может больше не повториться.
Он злился на себя за эту ревность. За слабость. За то, что позволил сомнениям пустить корни. Но избавиться от них не мог. Они жили в каждом её движении, в том, как она избегала его взгляда, в том, как легко она отодвигала разговоры, которые могли бы всё расставить по местам.
– Что у тебя с Даниэлем?
Минхо выпалил это резко, почти грубо, не потому, что хотел, а потому что больше не мог держать это внутри. Слова вырвались сами, как последний шанс перестать задыхаться от мыслей, которые давно не давали ему покоя.
Джессика на мгновение застыла. Совсем чуть-чуть, едва заметная пауза, но он уловил её сразу. Она не ожидала этого вопроса. Не сейчас. Не так. Но уже через секунду на её лице появилась привычная маска спокойствия.
– Какая разница? — ответила она легко, будто между делом.
Именно так, как она и хотела. Не прямо. Не честно. С уклонением, чтобы задеть. Маленькая, тихая месть за все его колкости, за холод, за вечное ощущение, что он то приближает её, то отталкивает.
Минхо вспыхнул. Для него в этом вопросе была целая пропасть. Он не понимал её. Не понимал, как после всего, что было между ними, после всех взглядов, напряжения, недосказанности, она может произносить это таким тоном. Разве он не дал понять, что она для него значит? Разве не было очевидно, что ему далеко не всё равно?
– Какая разница? — переспросил он, уже не сдерживаясь. Голос стал выше, резче, — Нет, ты сейчас серьёзно? Я задал простой вопрос. Ты должна ответить.
Джессика поняла, она попала точно в цель. Ровно туда, куда и целилась. Она могла бы тянуть это ещё долго, мучить его такими ответами, смотреть, как он злится и теряет почву под ногами. И ей почти удалось. На губах мелькнула еле заметная улыбка, едва уловимое движение, но Минхо увидел его. И это стало последней каплей.
– Давай, ещё посмейся надо мной, — зло бросил он, — Можешь ещё дружка своего позвать. В тот раз вы отлично проводили время, лежа в грязи. Может, у вас уже что-то было?
Слова были грубыми. Жёсткими. Почти жестокими. Но за ними не стояло желание унизить, только ревность. Глухая, болезненная, разъедающая изнутри. Он ненавидел саму мысль о том, что кто-то ещё может быть рядом с ней, видеть её ближе, касаться её жизни. Он не знал, как правильно сказать об этом. Не знал, как не сорваться. Поэтому прятался за грубостью, единственной защитой, которую умел использовать.
Но Джессику это задело. По-настоящему. Она резко надавила сильнее на его щёку, не случайно, не из неуклюжести. Намеренно. Как молчаливый ответ. Как знак, что он перешёл черту.
Минхо чуть дёрнулся, стиснул зубы, но промолчал. А Джессика даже не посмотрела ему в глаза. Её пальцы продолжали работу, но в движениях уже не было прежней аккуратности. Внутри всё сжалось от неприятного осадка, от слов, которых она от него не ожидала. От того, как легко он позволил себе это сказать.
И в этот момент между ними повисло не просто напряжение, а болезненная трещина, в которой смешались ревность, обида и чувства, которые оба давно боялись назвать вслух.
– Прости... — тихо сказал Минхо.
Слово прозвучало глухо, будто ему было тяжело даже выдохнуть его. Он опустил голову, уставившись в пол, и медленно выдохнул, наконец осознавая, насколько глупо и болезненно прозвучало всё, что он наговорил секунду назад.
– Просто... я не могу видеть тебя с ним, — признался он наконец, — Из-за этого я и ударил его.
Это было сказано почти шёпотом. Без защиты, без привычной резкости. Он так и не поднял взгляд, ему было стыдно. Стыдно за ревность, за грубость, за то, что вывалил на неё свои страхи так неумело и резко.
Джессика прикусила губу. Внутри всё спуталось. Она не знала, что делать с этим признанием. Она всё ещё боялась своих чувств, боялась признать их даже самой себе. Но, несмотря на страх, её неудержимо тянуло к нему. К этому упрямому, резкому, настоящему парню, рядом с которым сердце каждый раз сбивалось с ритма.
– Ладно... ты, наверное, всё, — произнёс Минхо после короткой паузы, — Я пойду.
Он начал медленно подниматься с койки, осторожно, будто любое лишнее движение могло выдать его волнение. Он по-прежнему не смотрел на неё, словно если поднимет глаза, то уже не сможет уйти.
– Нет, — Джессика резко схватила его за руку, не давая сделать шаг, — Я... я ещё не всё, — сказала она, сама не понимая, зачем врёт.
Она уже давно закончила обрабатывать его щеку. Всё было сделано. Но мысль о том, что он сейчас просто встанет и уйдёт, оказалась неожиданно невыносимой. Она не успела подумать, не успела взвесить, просто сделала то, чего хотела в этот момент больше всего.
Минхо повернулся к ней. И только тогда Джессика осознала, что держит его руку слишком долго. И слишком крепко. Она тут же отпустила её, словно обожглась, сердце ухнуло куда-то вниз от неловкости и внезапного осознания собственного поступка.
Минхо молча сел обратно на койку. Ничего не сказал. Не задал вопросов. Просто подчинился этому тихому, неуверенному «нет».
Джессика поспешно взяла ватку и склонилась ближе, делая вид, что снова обрабатывает его рану. Движения были осторожными, почти механическими, но мысли метались беспорядочно. Она избегала его взгляда, сосредоточившись на ране, будто это могло спасти её от того напряжения, которое теперь висело между ними.
Они сидели слишком близко. И слишком тихо. И оба понимали, что это молчание было куда громче любых слов.
Они сидели некоторое время в почти полной тишине. Только тихие вздохи, едва слышные движения, звук ватки по коже. Джессика сжала губы и наконец решилась прервать молчание.
– Даниэль правда очень хороший парень, — произнесла она ровно, но с лёгкой ноткой удивления в голосе, словно сама пыталась понять свои слова.
Минхо напрягся. Мир вокруг него словно мгновенно развалился на куски. Сердце сжалось, а взгляд оказался прикован к её лицу. Он увидел, что Джессика не поднимает глаз на него, она смотрела куда-то внутрь себя, и в этом взгляде не было ничего, кроме искренности.
– И вроде как я ему нравлюсь, — продолжала Джессика, не поднимая взгляда, — Он спокойный, с ним никогда нет проблем, словно он идеальный...
Каждое слово словно втыкалось Минхо в грудь, разрезая пространство между ними. Всё вокруг перестало существовать: ни медхижины, ни запаха спирта, ни его собственной раны. Только она. И Даниэль.
– С ним легко, мы не ругаемся, не выносим друг другу мозги, — голос Джессики стал мягче, немного задумчивее. Она замолчала на пару секунд и наконец подняла взгляд.
И тогда Минхо увидел. В её глазах лёгкое сожаление и понимание, что каждое его чувство рядом с ней сейчас подвергается испытанию. Он смотрел на неё, и боль, которая скользнула по его лицу, была прозрачной, как стекло. Он боялся. Боялся, что она чувствует что-то к Даниэлю, и с каждым её словом эта мысль росла, сжимая ему сердце.
– Но ты ведь знаешь, что я никогда не шла лёгким путём, — закончила она, и её взгляд, наконец, снова встретился с его. Не в страхе, не в упрёке, а с тихой, непоколебимой уверенностью.
Минхо замер. Слова повисли в воздухе, и каждый удар сердца отдавался эхом в груди. Ему хотелось сказать что-то, высказать весь этот хаос внутри себя, но язык отказывался слушать. Только глаза говорили вместо слов, боль, ревность, страх и желание, всё переплелось в одном взгляде, который она успела заметить, но пока молчала.
В этот момент Джессика ощутила ясность, которая до сих пор ускользала от неё: Даниэль не был её путём. Её путь всегда был тернистым, полным трудностей, испытаний и страхов, и она не хотела этого менять. Сердце её тянуло к тому, кто был рядом, к Минхо. Она долго не могла принять это, или, быть может, просто не решалась признать, но сейчас понимание прорвалось внезапно и ярко: она не может без него. Она хочет быть только с ним. Всегда. Видеть их вместе, счастливыми, любимыми, ощущать его близость как неотъемлемую часть себя.
Сердце Джессики впервые так остро ощутило, что значит настоящая любовь. Минхо помог ей осознать это, даже не осознавая сам. Все его поступки, все его слова, его грубость, его молчание: всё это не мешало, а лишь делало её чувства глубже. Она была готова быть рядом, невзирая ни на что. Готова была пройти через всё ради него.
Глаза её наполнились слезами. Они сами вырывались наружу, и удержать их было невозможно. Она смотрела на Минхо и понимала, что он важнее всего в её жизни. Он стал её центром, её миром, и мысль о жизни без него теперь казалась невозможной.
Минхо замер, словно почувствовав всю тяжесть и силу её признания. Внутри парень сам был запутан, он только что похоронил свои чувства, пытался спрятать их за маской грубости и равнодушия. Но теперь надежда снова вспыхнула, хрупкая, но яркая. Он знал, что его путь сложен, что это испытание не из легких, но теперь понимал: если он готов меняться, если станет сильнее, если сможет стать лучше ради неё. Они смогут пройти этот путь вместе. Ради её улыбки, ради её счастья. Ради неё.
Секунды тянулись, наполняясь молчанием, но в этом молчании звучали все слова, которые нельзя было произнести. Их взгляды встретились, и в этих глазах читалась решимость, страх, надежда и любовь, то, что теперь стало для обоих смыслом всего, что им предстояло пройти.
*
Хижина совета была напряжённой, воздух словно плотнел с каждой секундой. Алби стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, взгляд сжёг всё вокруг. Он был зол, так, что казалось, любой звук мог взорвать эту тишину.
– Вы вдвоём меня разочаровали! — прорезал он воздух, голос резкий, будто удар молотка, — А если бы с вами что-то случилось?! Вы головой вообще думаете?!
Ньют опустил взгляд, пытаясь собрать слова, хоть как-то исправить ситуацию. Он знал, что все их действия были во благо, но Алби этого не видел.
– Алби... а что нам ещё было делать? — начал он, осторожно подбирая слова, — Бросить его там одного? Мы бы потеряли его! Он бы погиб! А благодаря Джессике он жив!
Алби резко повернулся к нему, глаза сверкнули холодом.
– А Джессике вообще мне ничего не говори! — голос стал ещё резче, резонируя по стенам, — Она и ответить за свои действия побоялась. Или думаешь, я поверил в этот её цирк с Минхо?!
Ньют молчал, слова застряли в горле. Он понимал: объяснения сейчас бесполезны. Любой аргумент разбивался о непробиваемую стену гнева Алби.
– Для вас правила существуют просто так? — продолжал тот, шаг за шагом приближаясь к Ньюту, — Это не для того, чтобы кто-то решал, кто прав, а кто нет. Это чтобы выживали. А вы... — он махнул рукой, будто сметая все оправдания, — Вы играли в свои игры!
Ньют молча смотрел на него, плечи напряжены, дыхание ровное, но сердце колотилось быстрее. Он понимал: сейчас нет места словам. Только тяжесть в груди, понимание, что их действия будут иметь последствия, и что разочарование Алби это лишь начало.
Алби резко выдохнул, плечи дернулись от раздражения, и голос его стал ещё громче:
– Я устал от вас! — прогремело в хижине, эхом отражаясь от деревянных стен, — От ваших вечных разборок, косяков и всего остального! Вы только и делаете, что выясняете свои отношения, вас больше ничего и не волнует!
После этих слов в комнате повисла тишина. Ньют стоял с опущенной головой, он понимал, что любая попытка оправдаться сейчас будет лишь разжигать гнев Алби. Даже воздух казался плотным, сдавливающим грудь.
Алби тяжело оперся на столб, глубоко вдохнул и замер. Внутри него шла настоящая борьба: с одной стороны желание наказать, показать, что так делать нельзя, с другой понимание, что слишком суровая реакция будет несправедливой. Он не хотел разрушить остатки доверия, которое к нему испытывали молодые, но и позволить пренебрегать правилами нельзя.
– Ночь в кутузке... — произнёс он, глядя на Ньюта , — ты и Джессика, посидите и подумаете. Но если я узнаю, что вы ещё не решили момент с дракой, то ваш срок увеличится, и кроме вас там окажутся и остальные.
Ньют чуть вздрогнул, взгляд на мгновение пересекся с Алби. Он понимал серьёзность слов, в них не было угрозы, которая может быть опустошающей, но было то чувство ответственности, которое давило больше, чем любое наказание.
Ньют тихо вышел из хижины совета. Деревянная дверь за его спиной с тихим скрипом закрылась, оставляя позади громкий гнев и холодное разочарование Алби. Он сделал несколько шагов по узкой тропинке, и каждое его движение казалось одновременно лёгким и тяжёлым. Лёгким, потому что теперь он наконец действовал в соответствии со своей совестью, тяжёлым, потому что понимал цену этих поступков и взгляд наставника, полонный упрёка, всё ещё отдавался эхом в голове.
Он чувствовал напряжение в плечах и горле, но в душе царила уверенность: он поступил правильно. Джессика была в опасности, пусть и маленькой, но всё же. Оставить её одну? Ни за что. Его сердце не могло позволить пройти мимо, и никакая угроза наказания не могла изменить этого.
Ньют сжал кулаки, пытаясь обуздать смесь тревоги и облегчения. Внутри него было странное чувство, будто он одновременно совершил ошибку и сделал всё верно. Он не мог предугадать последствия, не мог знать, как реагируют другие, но одно было ясно: он бы сделал это снова.
Идя по темному коридору Глейда, он тихо шептал себе:
– Главное она в порядке, а всё остальное... переживём.
С каждым шагом он всё больше ощущал тяжесть ответственности, но вместе с этим, тихое, спокойное удовлетворение, что его действия исходили не из страха или гнева, а из чистой заботы.
Ньют едва сделал пару шагов по тропинке, как вдруг услышал быстрые шаги за спиной. Он обернулся и увидел Бена и Галли, которые несущиеся к нему, словно ветер.
– Эй, Ньют! — воскликнул Бен, слегка запыхавшись, — Что он тебе сказал? Рассказывай!
Галли шел чуть сзади, чуть сдержанно, но взгляд его был полон нетерпения.
Ньют остановился, тяжело вздохнул, и на мгновение опустил глаза. Он понимал, что не сможет скрыть всю правду, но и не хотел разжигать лишние конфликты.
– Он... он зол, — тихо начал Ньют, — Очень зол. Сказал, что мы разочаровали его.
– А что именно? — нетерпеливо перебил его Галли, — Ты пойдёшь в кутузку?
Ньют кивнул, но в его глазах читалась смесь облегчения и тревоги.
– Да, — сказал он, — Я и Джессика, нам нужно будет провести ночь в кутузке, чтобы подумать. Но он предупредил... если мы не разберёмся с этой дракой, то срок увеличится, и кроме нас там окажетесь и вы.
Бен и Галли переглянулись. Бен опустил плечи, будто тяжесть слов Алби легла на него саму, а Галли нахмурился и тихо сказал.
– Ты уверен, что сделал правильно?
– Да. Я не мог оставить её одну, — Ньют поднял голову, его взгляд стал твёрдым, — Пусть наказание будет, но я сделал то, что нужно было.
Бен немного кивнул, хотя всё ещё явно переживал, а Галли молча ударил ладонью по бедру, будто проверяя себя.
– Ладно... раз так, значит так. Нам придётся справиться.
Ньют глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение медленно уходит, но одновременно осознавая, впереди ещё много испытаний.
Ньют слегка нахмурился и, всё ещё держа в руках тяжесть слов Алби, спросил:
– А где вообще Джесс?
Бен и Галли переглянулись, словно делясь молчаливым пониманием происходящего. На мгновение между ними повисла тихая пауза.
– Они... — начал Бен, чуть улыбнувшись уголком губ, — Они уже давно в медхижине. И кстати, никаких криков не слышно. Похоже, спокойно разговаривают.
– Надеюсь хотя бы между ними всё решится, — Ньют облегченно выдохнул, словно с плеч свалился груз.
Галли слегка кивнул, не говоря больше ничего, а Бен, всё так же с едва заметной улыбкой, только похлопал Ньюта по плечу, будто пытаясь дать понять, что теперь им остаётся лишь ждать и надеяться, что всё закончится хорошо
*
Джессика сидела на койке, стараясь не двигаться слишком резко, чтобы Минхо не заметил дрожь в руках. Она аккуратно взяла ватку и будто случайно провела ей по щеке, но её пальцы уже вытирали капли слёз, которые сами собой потекли.
Она не могла остановить их. Эти слёзы были не от боли, не от страха и не от злости — они шли от всего, что она сдерживала внутри, от всего, что так долго держала при себе. Наконец она призналась не только Минхо, но и самой себе: сколько времени она пыталась отрицать свои чувства, сколько раз отталкивала их, боясь и запутанности, но теперь это уже не важно.
Минхо наблюдал за ней, сначала спокойно, а потом его взгляд стал мягким, почти трепетным. Он видел, что Джессика наконец отпустила всё, что сдерживала в себе, и в этом её признании было что-то невероятно хрупкое и одновременно сильное. Он не произнёс ни слова, просто протянул руку, чуть наклонился к ней, чтобы, если она захочет, она могла прислониться, найти утешение в его присутствии.
Джессика опустила взгляд на его руку, потом снова подняла глаза, встретившись с его молчаливой поддержкой. Сердце ёкнуло, она поняла, что теперь не сможет отвести взгляд, не сможет отрицать то, что она чувствует, и что Минхо для неё не просто кто-то рядом, а целый мир.
Она тихо вздохнула, словно выпускает из груди всё напряжение и страх, и впервые за долгое время позволила себе быть по-настоящему уязвимой рядом с ним.
Минхо больше не мог просто сидеть рядом и наблюдать, как Джессика мучается своими эмоциями. Осторожно, почти боясь спугнуть её, он положил руку на её шею и провёл пальцами так, будто пытался стереть всю боль и страхи, которые накопились внутри.
Джессика опустила взгляд, но больше не пыталась скрывать слёзы, теперь это были её чувства, и она позволяла им быть, позволяла им быть настоящими и видимыми. Она почувствовала тепло его руки, уверенность и спокойствие, и что-то внутри дрогнуло.
Медленно, почти инстинктивно, они прислонились лбами друг к другу. Минхо держал её нежно, с осторожностью, словно боясь сломать этот хрупкий момент, а Джессика положила свою руку на его грудь и затем на шею, чувствуя ритм его сердца, словно убеждаясь, что он здесь, что это действительно происходит, что они наконец рядом.
В тишине, которая окутывала их, слёзы Джессики уже не были признаком слабости, а знаком того, что она наконец отпустила страх. Минхо слегка сжал её, как будто своим прикосновением говорил, что он рядом. Она ответила на это прикосновение, осторожно прижимаясь к нему, и впервые за долгое время почувствовала, что её мир снова обретает смысл, и смысл этот был рядом с Минхо.
Каждый вдох, каждое движение было пропитано тихим согласием, доверием и нежностью. Они были рядом, и этого было достаточно, чтобы всё остальное перестало иметь значение.
Минхо держал её голову на своей ладони, осторожно прижимаясь лбом к её лбу. Тишина была густой, почти материальной, но в ней уже не было страха, только тепло, понимание и долгожданная близость. Он сделал медленный вдох, будто собираясь с силами, а потом тихо, почти шепотом, нарушил эту тишину:
– Позволь мне быть рядом, Джесси... — его голос был мягким, но полным решимости, — И я обещаю... я буду рядом. Всегда буду рядом...
Джессика почувствовала, как слова Минхо растеклись по её сердцу, разогревая каждую клетку. Она подняла на него взгляд, и впервые смогла без страха встретить его глаза, полные искренности и боли, но вместе с тем надежды. Она медленно кивнула, не в силах вымолвить слова, и просто позволила себе быть рядом.
Минхо осторожно, почти инстинктивно, обнял Джесс, прижимая её к себе. Его левая рука обвила её талию, а правая медленно скользнула в её волосы, нежно проводя по ним кончиками пальцев, будто пытаясь запомнить каждый изгиб, каждый запах, каждое прикосновение.
Джессика сразу прижалась к нему сильнее, утопая в этом тепле, словно весь мир вокруг перестал существовать. Она закрыла глаза и вздохнула, ощущая, как спокойствие, которое давно не приходило, наконец поселилось внутри. Сердце Минхо стучало рядом, его дыхание тихо касалось её щёк, и она понимала, что больше никуда не хочет уходить. Каждое прикосновение, каждый жест подтверждал: он здесь. Он рядом. И именно это ощущение делало всё правильным.
Минхо не спешил отстраняться. Он держал её крепко, но бережно, давая понять, что никто и ничто не сможет нарушить этот момент. Джессика обхватила его руками, словно боясь, что если отпустит хоть на секунду, он исчезнет, а вместе с ним уйдёт и это спокойствие, которое она так давно искала.
Минхо сжал её чуть крепче, словно боясь, что если отпустит, слова растворятся в воздухе и никогда не будут произнесены. Он тихо, почти шепотом сказал:
– Скажи мне кто-нибудь... что я буду по уши влюблён в глупую девчонку, которая в первую же их встречу врезала мне... — он улыбнулся, едва заметно, — Я бы просто рассмеялся и сказал, что это бред.
Джессика не смогла сдержать смех. Он был тихим, сквозь слёзы и облегчение, но искренним. Она чуть отстранилась от Минхо, чтобы посмотреть ему в глаза, и улыбка не сходила с её лица.
– Кретин, — сказала она, называя его так, как раньше называла, со смесью раздражения и нежности, — Всегда был кретином... и теперь ещё больше.
Минхо лишь усмехнулся, глядя на неё, и в его глазах сверкнуло что-то мягкое, почти детское. Он не обижался. Наоборот, ему нравилось, что она могла смеяться, дразнить его, быть собой рядом с ним.
— Да, — тихо согласился он, улыбаясь, — Кретин.
И в этот момент тишина снова наполнилась лёгкой радостью, той, которая бывает только тогда, когда рядом кто-то, кому доверяешь всё.