Мой бывший бывший

Pov Jungkook

В кабинете у Субина тихо как в морге. Я стою у панорамного окна молча. Гляжу вниз, на мельтешащих людей, принимаю как факт — мир движется. Весь остальной мир — движется. И только я — встал на месте. Да и встал ли? Под ногами совершенно никакой опоры нет.

Слышу я сейчас только одно — как сам мой братец нетерпеливо постукивает ногтем по стеклу стакана с виски. Нетерпеливо — не потому, что его напрягает затянувшееся молчание. Он уже просто хочет домой. Я заколебал даже этого конченого трудоголика своей дотошностью.

Виски есть и у меня — разливал Субин на обоих. Вот только в меня не влезло ни капли. Не хочу мутить разум.

Я безумно давно не смотрел на мир настолько трезво.

Шесть часов! Мы возились с его «добычей» шесть часов, я какими только средствами не цеплялся за ту версию бытия, к которой прирос. Даже настоял на том, чтобы мне сделали «чистый и свежий» оригинал голоса для сличения, мы даже использовали для записи мой телефон.

Прости меня, Джения, ты даже звучала устало, а тут еще и этот звонок…

А ведь Дженни терпеливо выслушала про забытую Машей в машине неведомую ерунду, которой и не было, но теперь придется купить чтобы не рушить мне легенду. А могла бы послать далеко и надолго за такой поздний звонок. И за все остальное…

Господи, за все остальное всех посылов мира не было бы достаточно.

Меня не спасли мои маневры. Мой брат не оставил мне ни шанса своей правдой. Ну, и техника — судья самый непредвзятый. Анализ проводили при мне. Получили те же результаты…

Голос был не тот. Голос принадлежал хорошей актрисе, которая не один день занималась с собственным голосом, и явно не один день тренировалась подражать голосу моей жены. Восемь лет назад у неё получилось обмануть меня — когда я слышал её из-за двери номера, и на видео. Но современная техника судила не «на слух». И её приговор был сух и жесток.

Липа. Дорогая, качественная, но все-таки липа!

Меня развели. И я сам развелся.

Господи, почему я тогда просто не выбил ту чертову дверь? Ведь увидев её с близкого расстояния, я бы понял, что это не она, не моя Джения… Хотя… На фотки я в упор смотрел. Не понимал… Но голос… Хотелось бы верить, что у меня была хоть какая-то возможность раскусить этот развод…

Была, на самом деле… Не нанимать детектива. Не давать даже возможности оболгать мою жену… И… Поговорить с ней.

— Гук…

Я просто качаю головой, останавливая все эти оклики. Я сейчас совершенно не способен к диалогу. Надувной человечек — ткни пальцем, и я даже не лопну, просто сдуюсь, потому что воздуха внутри почти нет. Не на чем стоять, не за что держаться.

Как просто себя было оправдывать, пока был повод. А сейчас…Сейчас я будто стою у зеркала. Смотрю на себя. Хочу отвернуться. Хочу не понимать, что именно я там наблюдаю. Но…

Какое право я на это имею? Я и так слишком, непозволительно долго отводил глаза. От правды — и от самого себя заодно.

Но все-таки я спохватился слишком поздно. Именно тогда, когда вернуть все — уже совсем нельзя, непонятно за что цепляться, от чего отталкиваться. Под ногами только вода. Но вода — не пустота, в воде можно попытаться выплыть…

— Ты сможешь найти мне организатора? — Тихо интересуюсь я. Есть пределы у всего, даже у возможностей моего брата. И если есть такой человек, который настолько заморочился с тем, чтобы вот так сильно подставить Дженни в моих глазах, значит, скорей всего, все следы, что можно было — уже заметены. За восемь лет можно похоронить и не такого слона. Особенно, если замешан Ли. А он замешан — как минимум, участвовал в обеих фотосессиях, это для меня уже проверили.

— Я не могу дать гарантий результата, я детектив, а не волшебник, а тут уже восемь лет прошло, — Буднично замечает Субин, практически озвучивая мне мои же мысли. А мои пальцы только крепче стискивают стакан с моей порцией виски.

Восемь лет.

Восемь…

Три тысячи дней.

Три тысячи дней я ношу табличку «Конченый кретин» на собственной шее.

Три тысячи дней, как я, именно я, предал собственную жену. Я, я, именно я! Поверил чужой лжи, да, мастерской — но все-таки лжи. А был уверен — чужое вранье чую на подлете, скольких клиентов так раскусил…

— Гук! — только вскрик Субина и приводит меня в себя. Что-то произошло? Я брата и слышу-то, будто ватой уши заложили.

— Ой, придурок, — Тихонько рычит Субин, перехватывая меня за запястье, — Давить стаканы голыми руками… Ты кого из себя корчишь? Сталлоне?

Я с недоумением замечаю слабую боль в правой ладони. Разжимаю её и на пол сыплются осколки, запах виски становится еще сильнее.

— Переводи на таких нормальный виски, — Раздраженно ворчит брат и тянет меня к своему столу, выуживая аптечку из ящика, — Да аккуратнее ты, бумаги мне кровью не заляпай. Ну и какого врача поднимаем, твоего или моего?

— Да забей ты, — Устало откликаюсь я, — Там ничего серьезного, пара порезов на пальцах, один неглубокий на ладони. Ничего страшного.

Боль вроде и есть, но какая-то бессмысленная, мелкая. На неё даже обращать внимание стыдно.

— Ничего страшного, — Субин передразнивает меня недовольно, хотя видит — я прав, — Пара порезов. Чего ты вообще тут устроил? Ну, подумаешь, подлог. Ты ведь с бывшей своей всего лишь развелся, не убил же!

Отчасти хорошо, что я сейчас стою к Субину именно спиной. Потому что он даже и близко не понимает, что второй раз за пять минут бьет меня по сломанной ноге.

Если бы я действительно только развелся…

Да, не убил. Почти не убил. Отнял будущее. То, о котором она мечтала. Интересно, для неё есть разница?

Тишина снова начинает капать на голову, будто прожигая в моей черепной коробке сквозную дыру. Субин наскоро бинтует мне ладонь, чтобы перекрыть самый длинный порез, все с тем же молчаливым осуждением. Я даже понимаю. Я давно не был в таком раздрае.

И как это вообще объяснить, как обосновать? Я не уверен, что найдутся такие слова.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌— Я помню те песенки, под которые она готовила ужин, — Тихо произношу я, особенно даже не осознавая, что вообще сейчас несу, — Сколько родинок у неё на правой лопатке и сколько — пониже спины. Сколько шерстяных носков она надевает зимой, потому что даже в квартире с теплыми полами у неё мерзнут ноги. И все это я помню до сих пор. И вообще не помню, какой любимый цвет у Милли, хотя… Я ведь с ней ничуть не меньше. Понимаешь, в чем беда?

— К психиатру тебе надо, — Тихонько, но сочувствующе вздыхает брат, а сам тем временем себе подливает, — Или в запой.

Посоветовал, так посоветовал. Осталось только понять, чего именно я в этих откровениях не знаю. Вот только — какой запой? Разве могу я сейчас себе его позволить?

Психиатра — могу. Только разве это поможет? От того, что сейчас выворачивает меня наизнанку, просто нельзя искать никакого исцеления. Пусть пропечет посильнее. Я должен это прочувствовать.

Восемь лет…

— Это ведь не все, братец, — Улыбка выходит вымученной, как никогда. Впрочем, мне и не доводилось особенно каяться в своей жизни, а моя дальнейшая откровенность — ни на что иное, как на исповедь, и не тянет.

Но сил удерживать это внутри просто нет. Хотя бы он должен знать, что я не просто развелся с женой.

Слушает Субин молча. Даже не прикладывается к виски, так и стоит, задумчиво постукивая указательным пальцем по стеклу стакана, и внимает — буквально впитывая каждое мое слово.

— Мда, — И это все, чем он реагирует на мое чистосердечное признание.

— Ты мог бы мне хоть в морду плюнуть, — Кисло откликаюсь я.

— Тебе полегчает? — Невозмутимо уточняет Субин, все-таки присаживаясь за свой стол, все такой же, явно что-то прикидывающий в уме.

Я едва покачиваю головой. Да я и не хочу, чтоб мне сейчас легчало…

— Значит, придется тебе сейчас пережить без этого, — Фыркает Субин и все-таки прикладывается к виски, глядя куда-то мимо меня, — Слушай, а твой батюшка… Ты не думаешь, что он может быть причастен? Ты вроде говорил, что ему не нравилась твоя жена.

— Ему много чего не нравилось, — Я отстраненно пожимаю плечами, без особой охоты вспоминая некоторые подробности, — Дженни — да. Он и на работу её устраивал без особой охоты, правда она себя неплохо показывала, и он перестал наезжать на это.

— Но ты все-таки параноил из-за него, — Напоминает Субин, — Три экспертизы, два детектива, на перекрестной слежке…

— Ты ведь знаешь его, — Я чуть покачиваю головой, — Без особых причин он с деньгами не расстанется. Я могу себе допустить, что он все-таки воспользуется поводом избавиться от Дженни, но чтобы еще и потратиться на пластику… Это довольно дорого, не находишь? И к чему бы ему тратить такие деньги на то, чтобы избавить меня от жены? И потом, на кой черт ему бы это вообще понадобилось? Он ведь знает, что с «выгодной» невестой я сходиться попросту не буду. Да и не было с его стороны подобных инициатив…

Субин задумчиво морщится, но, тем не менее, кивает.

— Меня вообще смущает размах аферы и незначительность той цели, что была достигнута, — Тянет он медленно, тщательно выбирая каждое слово для этой фразы, — Деньги потрачены немаленькие. Купили ведь не только девочку, которую подгоняли под твою жену, купили и твоих следаков. Обоих! А в результате — только твой развод. Как будто — только он. Ты — живой, она — живая. Кому вы настолько мешали, когда были вместе, и чем именно? Какой вообще во всем этом был смысл? Мотив?

— Тебе интересно? — Фыркаю я, глядя на брата искоса. Да, наживку он заглотил — кажется, до самой глотки уже достал. — Возьмешься? Или мне найти другого детектива?

— Только попробуй, — Субин теряет всю свою задумчивость и смотрит на меня с тем самым желанием плюнуть мне в морду, которое я так ждал пятью минутами ранее. Будто ему — лет двенадцать, и я у него нашел заначку с чипсами и выпотрошил её, ему не оставив ни пачки. С учетом нашей матушки, которая до чрезвычайности была помешана на здоровом питании — это было действительно страшное преступление по нашим детским меркам.

Значит — возьмется. И найдет. Если он не найдет — никто не сможет.

В конце концов — что такое его обычные дела? Рутина. Те же самые кто кому изменил, кто где подделал, кто где потерял родственника…

А тут… История, как в каком-то криминальном фильме, причем не простом, а каком-нибудь голливудском, с размахом…

— А ведь наверняка пластических хирургов восемь лет назад в Сеуле было не столько, чтобы найти среди них того самого было нереально, — задумчиво тянет Субин, — Есть с чего начать…

— Сообщай мне о любой продвижке, окей? — Я поднимаюсь, морщусь — порезанные пальцы мелко ноют.

— Может, тебе машину вызвать? — Субин хмурится, глядя на меня, будто это я у него половину бутылки виски употребил, не закусывая.

— Все нормально, — Я невесело дергаю уголком рта, — Не расшибусь. Мне нужно сейчас побыть одному.

Субин смотрит на меня скептически, но я ему не даю ни одной зацепки, чтобы придраться.

Мне на самом деле нужно. Остаться наедине со свежеоткопанной правдой и решить, что именно с ней делать. Как дальше жить? Как смотреть в глаза бывшей жене, своей же дочери?

Я не особенно отдаю себе отчет, куда я еду, вроде бы собирался ехать домой, а прихожу в себя, когда уже выворачиваю к ярко-рыжей высотке хрущевского разлива. В Хондэ.

Приехал, блин. Домой!

И опустошение, вымораживающее меня изнутри, одолевает еще сильнее. Только и получается, что задрать голову и нашарить взглядом знакомые окна. Темные.

Ну, еще бы не темные — пятый час утра. На улице уже светлее, чем там — в квартирке, в которой досыпают мои девочки. Преданные мной мои девочки.

Подойти к подъезду просто. Еще проще занести пальцы, чтобы набрать на панели домофона давно врезавшийся в память код — да так и замереть, не смея заканчивать это движение.

Ну… Зайду я. И что? Поднимусь на этаж Викки, позвоню, разбужу, а что потом? Сгребу в охапку, прижму к себе, жадно вдыхая запах, что гарантированно снесет меня с катушек? И что я ей скажу?

Знаешь, дорогая, я тут случайно узнал, ты мне не изменяла восемь лет назад, и жизнь тебе я сломал совершенно зря. Без повода. Ах, да, извини, я тут собрался жениться и отнять у тебя дочь. Но я в твоем присутствии забываю, каково это — дышать. Представляешь?

Я вот представляю, как едко скривятся губы Джении, и как далеко она меня пошлет. С подробностями так пошлет… Попутно со вкусом и смаком растерев меня в такую пыль, чтоб точно не получилось подняться.

Пока были причины её ненавидеть, считать её предательницей — было так просто. Даже оправдывать себя, на самом деле.

Больше причин нет.

Все, на что меня хватает — вернуться в машину и сесть, откинувшись на спинку водительского кресла. Что называется, прочувствуй себя идиотом, Мистер Чон.

Имею желание — подняться наверх, но не имею возможности.

Имею возможность свалить домой, но…

От этой мысли хочется только сдохнуть.

Нужно. Нужно найти силы уехать, подумать, как я могу исправить сложившуюся ситуацию. И могу ли? И нужно ли это хоть кому-то, кроме меня самого?

Пальцы только отчаяннее стискивают кожаную оплетку руля. Глаза закрываются, отрезая меня от мира.

Да, я все это сделаю. Уеду, обдумаю, решу, только…

Не сейчас…

Сейчас я еще чуть-чуть побуду здесь. Хоть чуть-чуть ближе к Джении.

Главное — успеть уехать до того, как меня тут заметят…