25 глава
Pov Jennie
Земли под ногами нет…
Совсем нет. Ни клочка, ни квадратного дюйма, нет даже пары пылинок. Моя душа — кипит и задыхается.
Широкая ладонь лежит на моем горле, жестко так лежит, чтоб ощущалась хватка. А я — впиваюсь ногтями в кожу на сильной мужской шее, потому что… Не хочу, не хочу, чтобы он останавливался. Кожу бы сейчас с него содрала за одну только попытку отстраниться.
Кажется, будто что-то встало на место, заработало именно так, как и следует, потому что…
Господи, что за черт?
Это же Чон, Чон!
Именно его длинный язык хозяйничает в моем рту, заставляя меня вздрагивать будто от ударов тока.
Именно он жмется ко мне всем телом, пытаясь впечатать в кирпичную стену за моей спиной. Еще и порыкивает, недовольно, как голодный кот, защищающий от других претендентов свой кусок мяса.
И мать его, именно Чоновские фамильные реликвии, уже готовые «к труду и обороне», трутся об мой живот, игнорируя три слоя ткани, что им мешают. А вторая его обнаглевшая лапища мнет мне подол платья в районе бедра. Еще чуть-чуть, и подол поползет вверх, и это уже из ряда вон.
Я понимаю. Я все это понимаю. Но при всем при этом — голова кружится, будто после трех бутылок шампанского.
Нужно остановиться. Нужно отпихнуть его, а после — послать к его чертовой Милли, но…
Может, еще секундочку? Одну! Или две… Ох, нет, мамочки…
Это я — дура, которой до крови больно, мучительно то, что сейчас происходит, но тем не менее — этот поцелуй хочется растянуть еще. И еще. И еще…
Чону не так. Ему просто опять приспичило «сбросить напряжение». Я ему что, аналог шлюхи? С ребенком погулять дала, могу заодно и по-другому «разнообразить досуг»?
К Милли, я сказала!!!
Гнев дает мне силы, гнев подсказывает выход. Грязный такой выход, зато действенный…
— Твою ж мать, — тихонько выдыхает Чон, складываясь пополам от прицельного удара коленом.
Простите, но мне совсем не жаль…
Я отпрыгиваю шага на два и тяжело дышу, пытаясь унять сердце, что пытается выскочить из-под ребер. Пальцы суетливо порхают у лица, пытаясь стереть с губ следы, его вкус, запах, все, включая отпечатки пальцев на шее…
Ужасно, все это — ужасно, кажется, будто на мне тысяча маленьких свежих клейм, и каждое — пылает и болит.
Чон шипит что-то нечленораздельное, но совершенно нецензурное. Вообще-то женщинам и детям такое лучше не слушать. Но я ж за женщину не считаюсь, да? Вот рядом со своей Кристиночкой он, поди, так бы не выражался. Ну, и целовался бы с ней, а не лез ко мне.
Больно.
Будто одним сильным рывком из меня выдрали клок мяса. И опять не там где надо — выдрали б сердце, оно все равно совершенно безмозглое. И не надо со мной спорить, я ведь помню ту ламбаду, что творилась в моей груди пять минут назад. Я могу написать целую многотомную новеллу «Это тупое сердце, или как не надо себя вести с бывшим».
Гук тем временем медленно разгибается, явно пытаясь заключить с болью мирное соглашение. Его глаза… Супермен может уходить на покой, в этом мире есть кому оставлять две сквозные оплавленные дырки в человеческих черепушках.
Выглядит… Ох, как он выглядит…
В темных волосах моими пальцами устроен такой бедлам, что кажется — между нами все было, и даже не один раз.
На шее — три длинные царапины, сантиметров по пять, как пума приложила.
И следы моей помады на его лице, как последний выстрел мне в голову.
Боже, я и вправду… Целовалась с Чоном… И как мне теперь отвечать за это преступление против самой себя? Где взять солдатскую роту, чтоб меня расстреляли на пустыре за домом?
Гук делает шаг вперед, явно намереваясь снова зажать меня у стены. Вот ничему-то его жизнь не учит. Что, правильных детишек от правильной женушки ему уже не надо? Среди фамильных ценностей нашлись те, которыми пожертвовать не жалко?
— Не подходи, — Я отшатываюсь еще на шаг назад, пытаясь припомнить, как нужно действовать по инструкциям во всяких роликах по самообороне, которых, разумеется, было просмотрено тысяча штук, но когда это помогало?
Кажется, самый главный совет подобных роликов — вырвись и беги.
Я вырвалась. Так, и куда бежать? Я пока до двери доберусь — он же снова найдет, как меня поймать. Он же у этой же двери стоит, и уж точно дернется мне наперерез, если я резко сорвусь с места.
На мое счастье, Чон все-таки останавливается. Кажется, понимает, что вот сейчас со мной уже не прокатит проехать за счет неожиданности, а на полном серьезе со мной сцепляться, у него явно настроения нет. Счастье-то какое, не передать словами!
— Ответь мне на один вопрос, Джен, — Сухо и недовольно выдыхает Чон, и я ощущаю болезненность в его голосе — и нет, мне совсем не стыдно, — Ты совсем больная?
— Это я больная? — У меня аж горло сводит от возмущения. Это… Это уже совсем за краешком! — Это я тебя спрошу, Чон, — яростно сплевываю я, — Что ты о себе вообще возомнил? Какого дьявола ты лезешь ко мне? Ты что-то попутал? Так давай я тебе разъясню, от меня тебе стоит держаться как можно дальше. Тебе ясно?
— Очень интересно, — Тем временем неприятно кривя губы шипит Чон, — Почему это для меня — и такое исключение. Чем это я плох для тебя, киса? Расскажешь?
О-о-о, мне весь список претензий огласить можно? Так мы можем до утра не управиться!
— Ты от меня ушел!
Господи, зачем я брякнула именно это? Ведь восемь лет прошло, должно было отсохнуть, мне должны были уже давно отболеть именно эти претензии, и куда важнее было другое — то, что он сделал для моей карьеры напоследок.
Я все это понимаю. Но наступать продолжаю именно с этим, наступать и с каждой фразой — вновь и вновь пытаться проткнуть в груди Чона сквозную дырку. А он молча смотрит на меня, пытаясь вырубить мой звук одним только раздраженным взглядом. Вот только — нет, это не работает!
— Ты ушел молча, не сказав мне ни слова. Ни звонка, ни сообщения, ни черта, кроме повестки из суда, гласящей о том, что твоя светлость в меня наигралась. И вот теперь ты ко мне лезешь? Что, со своей породистой скучно стало? Так найди себе проститутку, а от меня держись подальше.
Я почти задыхаюсь, пытаясь заткнуть именно это, компрометирующее, но…
Кажется, я слишком долго загоняла его в самую глубину сознания. Слишком долго прикидывалась, что мне стало безразлично. Нет. Не стало. Спасибо, что сейчас из меня плещется только яд. Могли бы плескаться слезы…
— Уймись сейчас же, — Чон перехватывает ту мою руку, которой я тыкаю в его рубашку заставляя отступать. И я замираю, потому что любое его прикосновение — как удар дефибриллятора.
И как после удара дефибриллятора, сердце в моей груди тоже резко подпрыгивает, вскрикивает, пытается начать биться. А я хочу, чтобы оно сдохло наконец и уже не подавало ни малейших признаков жизни. Раз уж оно совершенно не умеет делать выбор!
— Вот так-то лучше, — Раздраженно бросает Чон, пока у меня все нутро сводит этой острой судорогой, — Ты вообще хоть на секунду понимаешь, насколько большой шаг тебе навстречу я делаю?
Спасибо, милый, так помог, так помог… Вот правда!
Я делаю только один шаг вперед. У Чона, кажется, проступает на физиономии что-то удовлетворенное, вроде как «молодец, одумалась, иди к папочке», и я с удовольствием стираю эту мысль с его лица. С размаху так стираю…
Боже, как давно я хотела двинуть ему по морде…
В эту пощечину я вкладываю всю душу, и ладонь тут же немеет, а у Чона дергается голова — будто я его кулаком ударила.
А как глаза-то у моего бывшего благоверного сатанеют — видимо, давненько его светлости не сообщали, что он зарвался, именно таким способом. Но я не собираюсь думать о том, что не дай бог меня отправят в опалу снова. К черту!
— Сделай одолжение — сделай сейчас шаг обратно, Чон — У меня не выходит не рычать, — И впредь, если захочешь снова сделать шаг в мою сторону — отруби себе ногу. Или обе. Здесь тебе не рады. Кому угодно, только не тебе.
Самое главное в этой ситуации — не оглядываться внутрь себя. Но… Это я худо-бедно научилась.
Пальцы Чона на моем запястье стискиваются только сильнее, а глаза — они и вовсе превращаются в два ярких синих костра, и у меня даже нет сомнений в том, кого именно на тех кострах сжигают. Но пошел он все-таки…
Если восемь лет спустя все, что может он мне сказать — это вот эту чушь про чудовищные усилия на один только шаг ко мне, то пусть он катится туда, где на один шаг не стоит тратить столько усилий. К своей блондинистой ро-о-овне, которую я сейчас ненавижу не меньше, чем его самого.
— Дженни! — этот рык перехватывает меня у самой двери. И, наверное, я бы не обернулась, если бы не сформулировала то, что все-таки следует сказать.
Я не любила, когда он злится. Совсем. Он становился слишком чужой, слишком молчаливый. Вытянуть из него причину его обиды было можно, но — чертовски сложно. Выцеловать, выпытать, вымолить. Это осталось в прошлом, а привычка не дышать, когда он вот так убийственно на меня смотрит — осталась. Кажется, безнадежно. Меня проще усыпить, чем перестать так трепетать перед этим мудаком.
— Я не хочу шантажировать тебя ребенком, — Сухо и как можно более деловито произношу я, — Но если еще хоть раз ты ко мне полезешь — мы вернемся к тому варианту, в котором ты ничего просто не получаешь. Будем общаться только исками и апелляциями. Устраивает такой вариант?
Конечно, не устраивает. Вон как стиснулись кулаки, и как явственно заскрипели зубы — отсюда слышу.
— Вот и чудненько, — Я улыбаюсь самой фальшивой из моих улыбок и ухожу в подъезд. Мне не хочется. Меня будто рвет напополам, и одна часть хочет, чтоб меня немедленно остановили, а вторая — умная, все-таки требует, чтобы я даже не шла, а бежала, и чтоб никаких полутонов и предупреждений. Больше я Эллу к этому придурку не подпускаю, но…
Я ведь помню, как она его обнимала и просила с ней остаться…
Дам ему последний шанс… Самый-самый распоследний… Я мазохистка или просто дура?
До двери квартиры дохожу на автопилоте, а когда захожу — вижу обеспокоенные глаза мамы. Она, кажется, караулила у двери со сковородкой, будто чувствуя, что меня придется оборонять.
— Джен, на тебе лица нет, это все он? — Мама умеет в одно короткое местоимение вложить такое отношение, что сразу ясно, меньше чем за младшего брата дьявола, она Чона и не держит. И она права…
— Что он сделал, зайка? Кричал? Угрожал? Ударил?! — Во всем, что касается Чона, мама всегда ожидает самого худшего. Не того, что произошло… Но сковородку свою она поднимает повыше: еще чуть-чуть — и вправду ринется меня защищать. Надеюсь, Чон уже уехал…
— Ох, мамочка, это неважно, правда… — Я останавливаюсь у двери и опираюсь на неё спиной. Глупо отрицать очевидное, но все-таки…
Не Чон причина моего раздрая. А я, я и только я!
Это у меня, когда он меня поцеловал, подкосились ноги.
Это я готова была изгрызть его до крови, спустить с него шкуру, но не отпускать, ни за что, и ни за какие коврижки.
Это у меня до сих пор не выходят из головы его глаза, темные от ярости, но такие голодные, что невозможно было трактовать никак иначе.
За моей спиной раздается краткий стук. Негромкий такой, будто тот, кто стучит, точно знает, что ты его услышишь даже при таком минимуме усилий. У меня же в груди будто вытягивается в столбик напуганный суслик. Он знает, что я тут стою? И что дальше?
— Вещи забери, — Раздается куда более приемлемый, антарктически-спокойный голос Чона из-за двери, а потом я слышу его шаги и даже попискивание лифта, прибывшего на этаж.
Самоубийственно высовываю нос на лестничную площадку, и вправду — ничего кроме пакетов из магазинов не нахожу. А нет, нахожу — корзиночку с Эллиными васильками, о которой я даже забыла за это время. Но Чон меня тут не караулит, не зажимает, его тут вообще нет.
Он услышал меня и ушел? Ушел!
Я должна бы радоваться.
А хочется только с досады хлопнуть дверью, да так, чтобы посыпалась штукатурка.