Когда мы упали

Поднеся ладонь к его щеке, я прошептала:

– Это твое искупление, Вань. И возможность выбраться… Я хочу тебя больше, чем саму жизнь.

Его глаза наполнились слезами, и он произнес:

– Тебе нужно начать есть, эльфенок. – Я не ответила, потому что не знала, могу ли это ему пообещать. – Потому что мне все время снится сон. Гребаный сон, который кажется слишком реальным для простой иллюзии, для того, что никогда не сбудется.

Я почувствовала, как участился пульс.

– Что… происходит в этом сне?

Ваня поцеловал мне руку и сказал:

– Там ты и я, где-то на пляже. Мы живем у самой воды. И ты смеешься, часто и свободно. Ты здоровая. Сильная. И у нас трое детишек. Все с темными волосами и глазами. Они бегают и плещутся в воде, а я держу тебя на руках и наблюдаю за ними. Я чувствую, как ты смеешься. Не тем фальшивым смехом, что ты демонстрируешь друзьям. А по-настоящему, счастливо, от всего сердца.

– Вань… – Я замолчала, живо представляя себе этот сон, и меня захлестнули эмоции.

– Эльфенок, прежде я даже не допускал подобных мыслей. Честно говоря, я вообще не думал, что доживу до подросткового возраста. – Ваня прижался губами к моей ладони… Ему отчаянно хотелось, чтобы я слушала, чтобы тоже загорелась этим сном. – Но ты заставила меня желать большего. От жизни. От Господа, который, как я думал, меня покинул. От самого себя. Благодаря тебе я поверил, что, кроме наркотиков и оружия, может быть нечто большее. Так что ты не можешь умереть, эльфенок. Потому что я очень хочу, чтоб этот гребаный сон сбылся. Мне это нужно.

Я хотела успокоить его, сказать, что все будет хорошо. Но просто не могла думать о будущем, не победив демонов прошлого.

– Малыш? – прошептал Ваня. – Я люблю тебя.

– Вань… Моя сумочка здесь?

Услышав невзначай заданный вопрос, Ваня  нахмурился, но оглядел комнату в поисках сумочки. Поднявшись, он взял ее с туалетного столика и принес к кровати.

– Открой ее, – велела я. Ваня послушался, и я продолжила: – Залезь в карман, застегнутый на молнию. – Ваня вновь сделал, как я просила, и заинтересованно приподнял брови. Я поняла, что он нащупал фотографию.

Ваня сел на край кровати и вытащил старый снимок. По его лицу я видела, что в конце концов он понял, кто на фотографии. Ваня взглянул мне в глаза.

– Это ты?

Пытаясь справиться с дрожащими губами, я кивнула.

– Здесь мне шестнадцать. Меня сфотографировали в лагере группы поддержки за месяц до того, как я заболела. Прежде, чем анорексия вошла в мою жизнь и принялась разрывать на части. – Я глубоко вздохнула. – Такой я была до яркого макияжа. Перед тем, как спряталась от мира.

Ваня провел пальцем по старой смятой фотографии.

– А ты от природы блондинка.

– Да. Я вполне вписывалась в твой стереотип чирлидерши. Светловолосая, загорелая, энергичная. С идеальным макияжем, отличница. Полный набор.

Ваня наклонился вперед и провел рукой по моим волосам.

– Ты была милой блондинкой, эльфенок, но я предпочитаю черный цвет. Ты же знаешь, мне нравится менять внешность.

Сердце бешено забилось в груди, пульс ускорился, и я спросила:

– Наверное, ты думаешь, что эта девушка красивее той, что ты видишь сейчас?

Ваня взял фотографию и положил ее обратно в сумочку, тем самым закрыв тему прошлого. Взяв меня за руку, он проговорил:

– А вот тут ты ошибаешься. Для меня ты всегда прекрасна, эльфенок. И ничто никогда этого не изменит. Низкая, высокая, толстая, худая, блондинка, брюнетка… Пока ты остаешься собой, на поверхность проступает настоящая суть.

От его слов счастье разлилось в груди, ведь он говорил совершенно серьезно. Я не смогла сдержать рыданий.

По лицу Вани тоже текли слезы, и, прижавшись лбом к моему лбу, он произнес:

– Эльфенок, тебе нужно начать есть… пожалуйста. Ты попытаешься ради меня? Умоляю…

– Я… я попытаюсь…

– Я лишь об этом и прошу.

Ваня склонился и коснулся моих губ нежнейшим из поцелуев…

Голос внутри замолчал.

Лекси

– Почему ты не сказала нам, Лекс? – спросила Касс; обычно воинственная, теперь она походила на робкую маленькую девочку.

– Я так долго с этим боролась, что, когда поступила в университет, захотелось завести друзей, которые не знали бы о моем прошлом.

– Мы понимаем, милая, – проговорила Молли и поцеловала меня в тыльную сторону ладони. – Но почему ты не рассказала нам о Дейзи? О скорби по лучшей подруге, которую потеряла?

Пожав плечами, я опустила глаза и сказала:

– Мы с Дейзи познакомились в больнице. Нам обеим исполнилось шестнадцать. Она стала мне почти сестрой. Черт, да в течение многих лет она была для меня всем миром. Она понимала, каково жить с этой болезнью. Мы могли подталкивать друг друга наверх или тянуть вниз. Поддерживать желание не есть, даже поощрять к голодовке. Когда она умерла, я просто не знала, как в одиночку справиться с болезнью… И мне не хотелось нагружать вас своими муками. Наверное, я думала, что смогу отвлечься, вновь участвуя в группе поддержки. И это мне поможет… Но я ошиблась.

– Ты же знаешь, что мы всегда будем рядом, правда? – проговорила Касс, борясь с подступившим к горлу комом.

Откашлявшись, я согласно кивнула.

– Да, я знаю… Теперь знаю.

– А как ты стала такой? – спросила Элли. – Как превратилась… в это?

Я закрыла глаза, вспоминая тот день.

– В школе я участвовала в группе поддержки. А парень, который мне нравился, играл в футбольной команде. После игры мы собрались все вместе, а он подошел ко мне и сказал: «Хватит есть столько шоколада, Лекс. Ты начинаешь толстеть в области спины». – Я открыла глаза и глубоко вздохнула. – Все оказалось так просто. Один случайный комментарий изменил всю мою жизнь. В тот вечер я вернулась домой подавленная и, сказав маме, что плохо себя чувствую, отказалась от ужина. Пять месяцев спустя я оказалась в больнице с тяжелой нервно-психической анорексией и больше не подходила к группе поддержки… до прошлого года. – Я вздохнула и покачала головой. – Наверное, я считала себя сильнее, чем вышло на деле. – Я взглянула на лица пытавшихся поддержать меня подруг и сказала: – То, что рядом с вами я всегда казалась веселой и жизнерадостной, вовсе не означало, что я вам не доверяла. Фальшивый образ, макияж в готском стиле говорили лишь о том, что я не справилась с болезнью. Они стали моей маской, щитом. Но это не значит, что я вас не люблю. И не дорожу вашей дружбой.

– Слезы клоуна, – грустно ответила Молли. Я закрыла глаза. Она в точности поняла, что я пыталась объяснить.

– И что, черт возьми, это значит? – в своей обычной несдержанной манере спросила Касс.

– Клоуны рисуют выражения на лицах с помощью грима, правда? И мы знаем, что они не настоящие. Например, нарисованные слезы. Нам ведь известно, что на самом деле он не плачет, что слезы фальшивые. Но под маской клоуна никто не видит настоящего лица. Он играет ту роль, что мы ожидаем, глядя на грим: грустный, счастливый, смешной и так далее. Он скрывает от мира свою истинную личность. А макияж утаивает, кто он на самом деле… Так что слезы клоуна.
Глаза Касс наполнились слезами, и она вновь перевела внимание на меня.

– Значит, ты не та веселая, смеющаяся Лекси, которую мы все знаем. Все это лишь клоунская маска… Но тогда кто ты?

– Я… н-не знаю. Я так долго притворялась, что, наверное, и сама до сих пор этого не понимаю. Я слишком сильно изменилась и уже не похожа на ту Лекси, которой была в юности. Эта болезнь столько времени ограничивала меня, что я потеряла ощущение самой себя.

Касс кивнула и игриво подмигнула мне.

– Тогда мы чертовски повеселимся, снимая слои и выясняя, кто ты, Лекси-секси!

И впервые за очень долгое время я свободно и искренне рассмеялась.

– Мы просто рады, что тебе лучше, – добавила Элли, шутливо покачав головой на реплику Касс, и похлопала меня по руке.

Касс фыркнула и невесело рассмеялась.

– Конечно, ей станет лучше. Она ведь сумела поймать на крючок Бессмертных, который от нее просто без ума. Этот парень – грех в чистом виде! Уф!

Какое-то время мы молчали, а потом, переглянувшись, все дружно рассмеялись.

Мне нравилось смеяться. И я радовалась, что выбрала жизнь.

С признания Вани прошло два дня, и я чувствовала себя немного сильнее. Я возобновила сеансы с доктором Лундом и надеялась, что медленно, но верно смогу вернуть все на круги своя.

Я молилась каждую ночь, прося дать мне сил, чтобы все это пережить.

«Я не хочу умирать, – умоляла я. – Я хочу, чтобы сон Вани о нас сбылся».

– Мы так скучали по тебе, Лекс, – призналась Молли, подавляя нахлынувшие эмоции.

– Обещай, что поговоришь с нами, если вновь падешь духом. И, если возможно, мне бы хотелось скрепить обещание кровью.

Я взглянула на Касс и попыталась исполнить ее просьбу, скрестив слабые пальцы. Какое-то время мы сидели молча, просто наслаждаясь нашей близостью.

Раздался стук в дверь, и вошел Роум, лицо его казалось безжизненным. Взглянув на меня, он проговорил:

– Время пришло.

Хорошее настроение исчезло. Я попыталась сесть, но тут же упала обратно.

– Эй, детка! Что ты творишь? – в панике вскричала Касс. Подруги вскочили, намереваясь уложить меня обратно в кровать.

Я протянула руку.

– Нет! Я нужна Ване. Я не могу позволить ему пройти через это в одиночку.

Молли взглянула на Роума, и тот кивнул.

– Дай мне минутку.

С этими словами он вышел за дверь, но через несколько минут вернулся с инвалидным креслом. С ним вместе пришла медсестра, которая тут же принялась отцеплять меня от капельницы, а потом прикрепила пакет с жидкостью к спинке инвалидного кресла.

Подойдя ко мне, Роум спросил:

– Можно я перенесу тебя в кресло?

Борясь с обычной паникой, что кто-то прикоснется ко мне, особенно к спине, я быстро кивнула. А когда Роум взял меня на руки и усадил в кресло, я затаила дыхание и закрыла глаза.

Это ради Вани.

Ради Леви…

Ради Кьяры.

Мне просто нужно добраться до Вани.

– Ты уверена, что достаточно для этого сильна, милая? – спросила Элли, и я кивнула. Касс, взявшись за ручки кресла, повезла меня по коридору к палате, где лежала мама Вани. Когда мы остановились у двери, я кивком попросила Роума ее открыть.

Касс ввезла меня внутрь, и я тут же увидела Леви и Ваню. Они сидели по обе стороны кровати, расстроенно сжимая безвольные руки мамы. У изголовья находился доктор.

Ваня бросил на меня взгляд, и лицо его исказилось от боли. Он тут же кинулся ко мне, опустился на корточки и положил голову на мои колени. Устало подняв руку, я провела пальцами по светлым, спутанным волосам.

– Не думаю, что выдержу, эльфенок, – сдавленно пробормотал он.

Сдерживая собственные слезы, я проговорила:

– Выдержишь, малыш. Ты должен быть сильным.

Подняв взгляд, я увидела Леви, одиноко сидевшего на узкой маминой кровати. Мальчик выглядел совершенно потерянным.

Протянув руку, я улыбнулась Леви, а он сглотнул в ответ.

– Иди сюда, милый, – произнесла я.

Леви нерешительно шагнул вперед, а потом остановился и спросил:

– Ты… теперь с тобой все хорошо, Лекс? Ты все еще моришь себя голодом? Выглядишь совсем тощей…

Пытаясь не рассмеяться в ответ на его откровенные слова, я прошептала:

– Со мной все будет хорошо, милый. Обещаю…

И Леви дрожащими пальцами сжал мне руку, так, будто считал источником силы.

Когда доктор прочистил горло, Ваня поднял голову.

– Ваня, Леви, сердцебиение вашей мамы замедляется. Пришло время прощаться.

Ваня поднял на меня взгляд, и, дождавшись, пока я отпущу Леви, встал, взял брата за руку и повел к кровати.

Свободную руку Ваня протянул ко мне, и Роум подвез меня ближе. Остальные друзья в почтительном молчании встали у дальней стены.

– Подождите! – вдруг сказал Ваня и полез в карман за айфоном. Я наблюдала за ним, сбитая с толку. Выбрав песню из плейлиста, он нажал на кнопку воспроизведения и положил телефон возле головы мамы.

Из динамика донеслись тихие звуки «Аве Марии», и Ваня печально взглянул на безмятежное лицо матери.

– Она плохо спит без этой песни. А, услышав ее, начинает улыбаться… Ведь песочного человека всегда нужно встречать с улыбкой.

Этот поступок пробрал меня до самой глубины души. Я изо всех сил старалась не сломаться.

– Лев, малыш, попрощайся с мамой, – хрипло произнес Ваня, стараясь быть сильным. Леви придвинулся ближе к маме и нежно поцеловал ее в щеку.

– Dio ti benedica, Mamma. Ti voglio bene.

Леви отодвинулся, его место занял Ваня. Теперь Леви плакал, и я потянулась и взяла его за руку, побуждая встать рядом со мной.

– Мама… – выкрикнул Ваня, и доктор, шагнув вперед, положил руку ему на спину.

– У тебя примерно минута, сынок.

Ваня кивнул и, придвинув айфон поближе, сказал:

– Акса сейчас здесь нет, мама. Но он хотел бы, чтобы я сказал: он любит тебя. И все свои поступки совершал ради нас. Теперь я это понимаю. Хотя порой он чертовски забавно это показывал. Надеюсь, когда-нибудь ты будешь им гордиться. – Он судорожно вздохнул, когда сердечный ритм на мониторе начал замедляться с пугающей скоростью, мучительно отсчитывая удары до конца жизни Кьяры Бессмертных. – Ты была слишком хороша для этой жизни, мама. Ты всегда принадлежала небесам. Твое место наверху, с ангелами, вдали от этой дерьмовой жизни.
Ваня болезненно вскрикнул, и я сжала его руку, но, не сдержавшись, начала рыдать вместе с ним.

Наклонившись вперед, Ваня отвел с лица мамы каштановые волосы. Как раз в этот миг Андреа Бочелли достиг крещендо, а кардиомонитор испустил длинный непрерывный писк, извещая, что Кьяра Бессмертных скончалась.

Когда доктор выключил аппарат и в палате воцарилась тишина, Ваня поцеловал маму в лоб и прошептал в последний раз:

– Buona notte, e dormi bene, mia cara. Ti voglio bene.

«Доброй ночи и сладких снов, моя милая. Я люблю тебя».