Руки прочь, професор!

– Ну и какая из них наша прыгунья?

– Грузим обеих, разберемся в отделении...

Две коротких фразы, которые емко описывают, каким образом я оказалась в "обезьяннике", в котором, слава богу, помимо дрыхнущего в углу алкаша, кроме нас с Красновой и нет никого.

Спасатели приехали, оказывается, ровно в тот момент, когда я ломилась сквозь толпу к подъезду. У меня настолько звенело в ушах, что я не услышала визгливой сирены. И умудрилась двери лифта закрыть, когда команда оперативников торопливым шагом влетала в подъезд. И пока я трепалась с Ленкой – они бодрым шагом, через ступеньку скакали по лестнице. Слава богу, успели. Иначе было бы сегодняшним дивным вечером больше на два кровавых блинчика, чем обычно.

В камере предварительного заключения две скамьи вдоль стен.

Ленка сидит напротив меня, и если я напряжена, то она – демонстративно расслаблена, покачивает коленкой, надувает и лопает пузырь из невесть как сныканной от досмотра жвачки.

Выглядит она... Отвратительно для девочки-мажорки, которая из дома не выйдет, пока макияж не закончит. Да боже, она не накрашена даже! А вдобавок к этому – конкретно так подопухла, и волосы, кажется, неделю не мыла!

Я молчу. Молчу. Молчу...

– Да какого хрена вообще! – рявкаю так громко, что алкаш, крепко дрыхнущий в углу, подскакивает и начинает сонно лепетать какой-то бессвязный бред.

– Чпок! – весело лопает мне в ответ пузырь жвачки, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не размазать эту гребаную бесячую дрянь по лицу набивающей себе цену собеседницы. Или может быть...

– Какого хрена что? – в отличие от лица, скрытого за плотной маской бесконечного вызова, голос у Ленки выдает все её состояние. Дрожит, сипит, хрипит. Судя по всему – она на последнем издыхании. Отлично. Это значит – есть шанс получить от неё объяснения её долбанутому поведению. И я, наверное, не прибью её сама – это тоже плюс.

– Какого! Хрена! Все!

Ленка закрывает глаза и бодает затылком стену. С силой так, будто всерьез намерена А потом – прячет лицо в ладонях. И плечи её начинают мелко трястись.

Я смотрю на неё. Ничего не понимаю.

– Все, – она давит через силу, стонет, отчаянно, горько, – все. Как ты это хорошо сказала. Просто со мной все. Я конченая. Ты ведь это знаешь!

– Я – знаю, – киваю без особой жалости, – удивительно, что ты в курсе!

– А что, ты думаешь, от меня ускользнуло? – Ленка склоняет голову набок. – Что я днище полное, и на курсе меня держат только потому, что папочка то один грант универу выбьет, то другой... Это?

– Ну, видимо, об этом ты осведомлена, – отвечаю тихо, практически бормочу себе под нос. Я про гранты даже не подозревала, – можно подумать, из-за этой херни стоит с восьмого этажа прыгать.

– А если нельзя к зеркалу подойти, чтоб при взгляде на свою физиономию не затошнило – стоит? – с вызовом чеканит Ленка, глядя на меня так, будто я оспариваю священное писание, а не её ебнутую идею с собой покончить. – А если по утрам ты с кровати встать не можешь, потому что точно знаешь – что бы ты ни сделала, все будет дно. Лучше не делать. Так хотя бы ничего не испоганишь. Как думаешь, вот так стоит? Если ты такое убожество, что все это видят. И все бросают.

– Тебя Илья бросил? Почему? – тихо спрашиваю, потому что на самом деле – удивлена пробирающим, бесконечно честным её тоном. Краснова говорит серьезно. С такой отчетливой ненавистью к себе, что мороз по коже идет.

Перспективный молодой хоккеист Илья Герасимов Ленку обожал, уже третий год чуть не пылинки с неё сдувал вопреки её стервозной натуре. Морду бил любому, кто хотя бы посматривал в Ленкину сторону. И тут... Пустые шкафы, лютый бардак в хате. Даже от воспоминаний становится как-то не по себе.

Краснова зябко ежится и умудряется даже на узкой лавке сесть так, чтобы подтянуть колени к груди.

– Потому что я ему все рассказала, – пусто откликается она, – и он осознал, с какой швалью спит. И ему не зашло.

Вот никогда я не верила всем этим красновским пафосным выступлениям, что с Илюхой она только потому, что он в сексе хорош. И вот на тебе. Стоило этому придурку свинтить – как эта дура с балкона сигать вознамерилась.

– А все – это что ты ему такое рассказала? – спрашиваю осторожно. У Ленки поблескивают глаза, и сама она бледная. Еще чуть-чуть, и может внатуре начать головой об стены биться.

– Все, – Ленка пожимает плечами, – про тебя. Про Попова. Про то, что зашивалась...

– А... – я теряю нить мысли, – а это— то тут при чем? И в каком смысле зашивалась?

– Как сказал Герасимов – в блядском смысле зашивалась, – пусто откликается Ленка, – девственность восстанавливала.

– То есть, ты...

– Убедила Герасимова в том, что он у меня первый? – Ленка болезненно фыркает. – Да. Я дура была. Илья бредил идеей стать у девушки первым. А я... Я хотела, чтобы он на меня так смотрел.

– Подожди, – встряхиваю головой, пытаясь найти логику в картинке, рисующейся перед моими глазами, – но вы ведь... С первого курса вместе. И встречаться почти сразу начали. С кем ты тогда?..

Не договариваю.

Ленка молчит.

Смотрит на меня темно, пусто, устало. Наконец неохотно разлепляет губы.

– Не я. Меня. Ты понимаешь разницу?

Кажется... Кажется, да. Понимаю. Но кто? Когда?

– Я ведь не сразу на стройфак пришла, – Ленка скребет пальцами по колену, – я год училась на журфаке в МГУ. Сама прошла. Чтоб папаша мой перестал мне долбать мозг, что я без него ничего не добьюсь. Дура. Нехер было ему доказывать ничего. Если бы сразу подчеркнул, что за меня пасти рвать будет – меня бы никто не тронул. А так...

– И кто тебя тронул? – слышу свой глухой голос будто со стороны.

– Мудила один. На кафедре. – Ленка говорит неохотно, еле слышно, еле слова из себя выдавливая, – папаша мой его хвалил. Гений современного электронного маркетинга. Ага. Гений. Среди удобрений. Семестр меня валил, как сука, мозг выклевывал, что как же так, как может быть, что у такого известного репортера дочь не тянет такой простой предмет. А я, дура, угнеталась, слушала его, отцу стремалась говорить. Просто... Я же дрянью орала тогда, что его помощь мне не нужна. А тут... Не вывожу, не справляюсь.

– А потом что было?

Ленка дергает плечом, брезгливо кривит губы. Она устала, ей каждое слово из себя вымучивать приходится. И продолжать она не хочет.

Но я с нее глаз не свожу, я хочу, чтоб она до конца договорила. Потому что Попов же как-то с этим связан, и я хочу понимать, как именно.

Ленке под моим взглядом неспокойно. Она от него прячется, закрывает лицо волосами, но минут десять этой молчанки спустя наконец продолжает.

– Он предложил мне дополнительные занятия. Мудень этот. Но на кафедре у него, мол, времени нет, предложил приехать к нему домой.

– И ты приехала? – я уже почти поняла, чем все это закончилось. Тем, чего я все это время ожидала от Попова.

– Приехала, – пусто-пусто подтверждает Ленка, – а там, слово за слово, засиделась до темноты. Ах, Леночка, ни в коем случае не отпущу вас так поздно, я же преподаватель. Да-да, гостевая спальня вон там, там все необходимое... А потом я проснулась ночью, от того, что меня трахают. Орала, брыкалась, да только похрен ему было. С утра сказал, что об экзамене его я, мол, могу не беспокоиться. А вякну что-нибудь, так он и карьеру моего папаши угробит в одно движение руки.

– Отцу не сказала?

– Ну почему же, – Ленка кривит губы горько, – сказала, конечно. И он, разумеется, устроил скандал. И все было, и менты были, и суды... Только мразь эта все равно отбрехалась, что я сама пришла, что успехи у меня были швах, а он – мужчина, не смог устоять.

– Разве в этих вопросах суд не на стороне пострадавших обычно?

– Суд, Анюта, всегда на стороне того, у кого бабок больше, – с бесконечной горечью откликается Ленка, – у нас три суда было. Один раз апеллировали адвокаты мудозвона, два – отцовские. Когда я краем уха услышала, сколько бабок мои родители вваливают на юристов – попросила прекратить. Устала. И в суды ходить устала, и заново все это переживать. Это ведь каждый раз... Все наружу... МГУ бросила. Папаша до сих пор мне этого не простил. Он на самом деле гордился, что я там сама учусь, без его протекции. Как-то в сердцах сказал, что может я и вправду – сама виновата. Извинялся потом. Но я к Илюхе съехала уже.

– А тот мудень? Получается, так и живет? И преподает?

– Нет, – Ленка дергает краешком губы, это даже чутка похоже на улыбку, но с огромной натяжкой, – лицензии на преподавание его лишили. А еще кто-то сжег его тачку и обе ноги сломал. Я подозреваю, папаша нашел кого нанять, чтобы хоть втемную карму уроду вернуть. Только... Не легче ведь...

Не легче.

Каждый раз, когда я выходила к пилону, я знала – в клубном зале полно озабоченных козлов. И кто-то может подкараулить тебя у служебного входа. Опытные стриптизерши всегда носили с собой в сумочке шокер, которым можно даже угробить, без особых заморочек. Очень опытные – не вынимали этот шокер из кармана куртки. Потому что один раз ты переживешь вот это – чувство собственного бессилия и захлестывающую тебя боль, и повторять больше не захочешь.

– И поэтому ты решила Попова подставить? – уточняю, хотя на самом деле, все поняла примерно. Медленно, но верно, контуры картинки проступают.

– Я год пыталась заставить себя идти дальше, – Ленка сползает на лавку и вытягивается на ней в полный рост, – ходила на психотерапию, в группу жертв насилия ходила... Только достало, знаешь. Достало вечно пережевывать эту жвачку. Я решила, что все, баста, не буду жертвой.

– Похоже на тебя, – не удерживаю смешок.

– Только это ни хрена не означало, что я все пережила, – откликается Ленка бесцветно, – потому что... Ну пришла я в стройтех. Решила попробовать себя в архитектуре. А тут Попов. Смотрит на тебя так, как псина голодная. Я... Мне показалось, что я узнала этот взгляд. Меня заклинило. Я решила, что уж тебя-то я спасу, добьюсь, чтобы хотя бы этого ублюдка вышибли, а в идеале – посадили.

Мне не сложно вспомнить, как Ленка то и дело задерживалась в аудиториях, когда Попов задерживал меня. То ручки свои зависнет перебирать, то в телефон затупит, то просто замечтается...

И если раньше это смотрелось как... Ну, просто случайность, то сейчас... Получается... Наедине оставлять не хотела? И ведь я замечала, даже сердилась иногда... На первом курсе у меня в голове гулял ветер, я иногда фантазировала, что буду обсуждать какой-нибудь проектный план для курсовика, и незаметно так припаркуюсь бедром на край стола Попова. И посмотрю, как среагирует. Но при Ленке так ведь не сделаешь!

– Я не просила меня спасать, – тихо произношу, стискивая кулаки.

– Я тоже не просила.

Это звучит как пощечина. От неё жжет кожу, булькает внутри гнев, звенит в висках. И все же я удерживаю во рту рвущееся на свободу: "Больше и не буду!"

Я не хотела хоронить даже бывшую подругу, даже ту – кого врагом своим считала, пусть и оказывается, что она им не является.

Когда Ленка встает с лавки и медленно едва ковыляет через узкую камеру ко мне, я даже не сразу понимаю, что это она, а не бухарик, наш невольный сосед, утомился спать в уголку на полу, и решил растянуть кости по затертому дереву лавки.

Лишь только когда Ленка падает рядом, я её замечаю. И скукоживаюсь, чтобы не задевать её плечами.

Потому что даже с учетом всего рассказанного сейчас она меня бесит.

А как только я припоминаю, как висела на пузе на пошатывающихся балконных перилах, удерживая эту дуру потными от паники пальцами – бешенство начинает из ушей посвистывать.

– Извини, – Ленка толкает мой мизинец своим, – я знаю, что этого мало после всего, что я сделала. Я все тебе испортила.

– Это очень слабо сказано, – тихо комментирую, отодвигаясь, – я сегодня отзывала свою жалобу на домогательство. И знаешь ли, меня всерьез хотели отчислить.

–– Я удалила ту запись, – Ленка не придвигается, но смотрит на меня не отводя глаз, – ту, которую я Попову посылала.

– Зачем ты вообще её сделала?

– Это рефлексы, Ань, – Ленка пожимает плечами, – я не придумала ничего лучше, чтобы тебе рассказать, что он до меня не домогался, а я пыталась его спровоцировать. Сама сказать... Струсила.

Смотрю на неё.

Она измучена не поддельно. Её надлом будет очевиден любому, кто знает Краснову хоть даже несколько часов. Даже она не сможет разыграть отвращение к собственной жизни настолько правдоподобно.

– Ты ведь меня знаешь, да, Лен?

Она кивает. Слабо, но все-таки заметно.

– Ты понимаешь, что такие косяки я не прощаю?

Немного жалости в груди все-таки шевелится, когда я смотрю Ленке в глаза. Понимаю, что такие установки не могут вдохновлять жить во что бы то ни стало, но...

Я не хочу, чтобы она выходила с балкона или вскрывала вены.

Но и дружить как раньше, быть как сестры-двойняшки, о которых обе втайне мечтали – сами друг другу признавались, так мы уже не сможем.

 – Иванова, Краснова! На выход, – щуплый сержантик встает за дверью камеры и начинает скрежетать с замком.

– Разве нас не должны до утра продержать, как минимум?

Я ведь спрашивала, на сколько нас задерживают, у обыскивающего нас полицейского. Тот буркнул, что предварительное задержание может достигать сорока восьми часов. Я – восславила бога за то, что догадалась скинуть СМС Попову раньше. Телефон в участке отжали.

– Вас родители забирают, – мрачно бурчит полицейский, – они уладили все вопросы с начальником отделения. Шуруйте отсюдава.

Родители? Мама вышла из комы так внезапно? Папа встал из могилы и дохромал ко мне с Рождественского кладбища?

Катя, ну окстись. Какой бред! Ты же одному человеку о своем задержании писала. Кому же еще приходить по твою душу?

Я устала настолько, что эта мысль не кажется мне плохой. И пока мы с Ленкой устало ковыляем за сержантом по коридору полицейского отделения – я почти вижу, как сейчас зайду в кабинет следователя, увижу, как навстречу со стула поднимается Арс.

И все что я хочу сейчас – поскорее сократить расстояние между мной и ним до нуля и боднуть его лбом в грудь. Ощутить, как он меня обнимает.

Потому что я за-ко-ле-ба-лась!

Эта фантазия настолько сладкая, настолько вкусная, что оказавшись в вожделенном кабинете я даже в ступоре замираю на пороге, задерживая движение нашей небольшой процессии.

Навстречу мне никто не поднимается. Только Игорь Андреевич Краснов – журналист-репортер, с одного из центральных каналов, прожигает меня жгучим взглядом через весь кабинет.

– Вня, ты не могла бы пропустить сюда Лену. Я хочу лично ей сказать, в каком восторге от её поведения.

– Да-да, конечно, – осоловело говорю, шагаю в сторону, а сама – продолжая шарить взглядом по сторонам. Будто ожидаю, что Попов из шкафа выскочит, хотя конечно же нет!

Нет.

Его здесь нет.

Он ко мне не приехал.