24. Тепло и ещё теплее
Анна
– Нет, нет, не вдоль волокон. Поперек, Анют.
Да, блин!
– Оно же так не режется!
– Прекрасно режется, смотри!
Мне кажется, что я – как тот Упырь, что сейчас сидит в дверях кухни, вывалив язык, и огромными своими умными глазами смотрит не мигая на кусок чертовой бараньей вырезки, который в тонких эльфийских пальчиках Снежка как будто сам себя разделывает.
Впрочем, Упырь-то смотрит в основном с циничной точки зрения – может, какой-нибудь из кусочков хозяйка случайно на пол уронит?
Мне это без надобности, для меня её работа ножом – как шоу иллюзионистов. Даже если расскажут, откуда что вынули и где что подпилили – повторить не смогу. И даже не откажусь прийти на шоу еще разик. Зрителем!
– Нет, – так и не поняв, как она это делает, откладываю нож подальше, пока сама об него себе харакири случайно не сделала, – я и кухня по гороскопу не сочетаемся. Ни по обычному, ни по китайскому.
– Не говори ерунды, – хозяйка фыркает, – дай тебе батон колбасы и булку хлеба – неужели ты себе бутерброд не соберешь?
– Хлеб вредно, – практично развожу руками я, – а колбасу можно и так съесть. Без хлеба.
– Боже, я представляю эту картину, – Снежок еле заметно улыбается, хотя по голосу слышно – ей действительно очень смешно, – в одной темной-темной общаге, в темной-темной кухне, в темном-темном углу сидит голодная девочка. Она рычит, сверкает глазами, рвет кожуру колбасы зубами и жадно пожирает её нежную мясную плоть...
Мое живое воображение тут же накидало мне эту картиночку эскизиком. Хихикнула, но все-таки включила зануду.
– Я не сказала, что не буду пользоваться ножом. Только что хлеб не буду.
– То есть колбасы кусок ты отрезать сумеешь? – Снежок глянула на меня так, будто уже это было каким-то немыслимым достижением, – значит, с какой стороны за нож браться, знаешь. А чего ты тогда так себя обижаешь сейчас? Не сочетается она с кухней по гороскопу. Придумает же...
– Это я себе еще льщу, – мрачно пробурчала я и опустила взгляд на кусок мяса на моей доске.
Вот Аня, кто тебя тянул за язык?
Зачем, когда Снежок попросила тебя помочь ей по кухне, ты не пошла к раковине мыть посуду, а к столу за ней пошла как сомнамбула и позволила себе даже фартук предложенный надеть. И вот! Позорище, а не гордость курса! Где это видано, чтобы за пятнадцать минут смочь отрезать от куска только три жахлых треугольничка и те – какие-то совершенно кривые и неказистые. У Снежка они чуть ли не равносторонние вообще. Будто у неё не пальцы, а штангенциркули.
– Не напрягайся так, Анют, – по-свойски советует эта профессиональная мучительница и своим ножом подталкивает ко мне второй, – меньше думай о результате. Поверь мне, в маринаде, под сыром, мужикам вообще будет плевать на то, как ровно у тебя мясо порезано. Лишь бы жевалось. И потому – против волокон, котик.
– Слушай, может, ты за меня замуж выйдешь, а? – мечтательно интересуюсь я и, когда Снежок замирает, опешив, строю дурацкую морду. – А что, готовишь ты отлично, милая – смертельно. К нам если полиция нравов придет, то они на тебя посмотрят, проникнутся твоей милотой и будут до конца жизни ловить только голубей. И тех – чтобы молодоженам было кого в небо запускать.
– Ой нет, – Снежок отчетливо вздрагивает, – давай все-таки без полиции.
– У тебя проблемы с законом? – я заинтересованно навостряю уши. – Ты в розыске? А Максим – он кто? Хакер? Черный риэлтор? Или какой-нибудь бухгалтер на серых схемах? И вы с ним вместе, как Бонни и Клайд? Забираете деньги у богатых и, может быть, иногда, по чуть-чуть отдаете их бедным?
– Нет, Максим просто адвокат по семейному праву, – Снежок косится на меня и покачивает головой, не осуждая, кажется – даже восхищаясь чему-то, – слушай, ты так легко разогналась. Ты случайно детективы не пишешь?
И как-то вдруг разом оказывается, что проще все-таки взять нож и начать пилить им несчастный кусок мяса. А щеки вдруг почему-то горят, как в первый раз, когда мама нашла у меня среди книжек тетрадку с первыми набросками к так и не написанной истории.
Вот как она так метко попала именно в ту точку, на которую нельзя нажимать? Я от многого могла отбрехаться. Но от этого...
– Пишешь? – интереса в голосе Снежаны становится в три раза больше. – И как? Участвуешь в конкурсах? Публикуешься?
Не хочу об этом говорить. Потому что это все – совершенно несерьезно, это все всегда говорили. Даже мама, хотя ей нравились мои рассказы. А сейчас я – стриптизерша. Девочка, которая крутится на пилоне и за брошенную щедро горсть мятых сотен снимет лифчик.
Еще не хватало – быть одной из моих "коллег", которые периодически пытаются что-то из себя строить и вспоминают, что когда-то учились аж на технологическом. Ну и пусть они с того технологического только и вынесли что три слова – пироксид, усадка, термостойкость. Их хватает, чтобы парень проникся нереальным интеллектом, что прилагается к упругим сиськам и длинным ногам. Больше ведь и не надо. Ей ведь не нужно будет защищать докторскую, когда она на коленях перед ним стоять будет.
Вот и я не хочу сейчас говорить о забытом и оставленном в прошлом. Это всегда так унизительно выглядит...
– Знаешь, если ты никому о себе не расскажешь, никто и не узнает, – Снежок даже будто и не со мной говорит, а с куском мяса, что уже почти до последнего волокна в её чудо-ручках растаял, – а если люди ничего о тебе не знают, они могут взять и сами все придумать. Хочешь ли ты положиться на воображение других людей?
Пробую мысль на вкус – содрогаюсь. Слишком хорошо знаю большую часть общества пессимистов, к которым если честно, и сама отношусь. От других ожидай самое плохое – даже если нет никаких причин.
Так вот со Снежком было.
Увидела, как тепло Попов на неё смотрит, психанула, взревновала, устроила сцену.
Хорошо, что сезон еще не тот. А то кто знает, может, Арсений Сергеевич надрал бы крапивы у забора да погонял бы меня по местным газончикам, чтоб не повадно было вести себя как дуре!
– Ну так что, расскажешь мне о своем увлечении? – продолжает нежно, но настойчиво подталкивать меня к бездне Снежок.
Рассказать об увлечении...
Странное дело, но сейчас даже о профессии рассказать почему-то было бы легче...
– Так... Когда-то писала ерунду всякую, – произношу неохотно и трогаю кончик ножа пальцем. Может, он тупой? Может, у меня есть повод обвинить Снежинку в гнусном розыгрыше и попытке выигрышно смотреться на моем фоне?
Нет. Палец откликается мне болью, на коже проступает кровавое пятнышко.
Ну вот! Я же говорю, что безнадежна! Между прочим, когда я на кухню иду – все, кто живет рядом с ней, стремятся свалить погулять. А Пашка Капустин, наш штатный мастер по дебильным шуткам, где-то спер противогаз и неизменно пару раз за тот час, что я провожу на кухне – туда в нем заходит.
– Когда-то? Ерунду? – Снежок укоризненно цокает языком. – Анюта, нельзя так про себя говорить. Даже если ты лепишь из глины верблюжьи какашки, ты – не творишь ерунду, а занимаешься арт-релаксацией. И уж тем более нельзя так небрежно говорить про такое благородное занятие как сочинительство.
– Благородное, скажешь тоже, – фыркаю и в который раз принимаюсь пилить шмат мяса. Вот если бы Снежок не при мне разделила один кусок вырезки на две части – я бы подумала, что она специально мне подкинула эту подошву, но нет. Свою половину подошвы она кромсает быстро, почти прикончила уже.
– А чего же в писательстве неблагородного? – Снежана сбрасывает со своей доски кусочки мяса в большую глубокую миску.
– Между прочим, те же детективы считают бульварным жанром, – морщу нос, – хуже только женские романы.
– Но-но! – Снежана угрожающе воздела к потолку указательный палец. – Попрошу не трогать женские романы. Я, к твоему сведению, не засыпаю, если хоть часик не почитаю про какого-нибудь рокового миллиардера, который разглядел восхитительную женщину за серым комбинезоном простой уборщицы.
– Ты? Серьезно? – я озадаченно смотрю на собеседницу. А ведь взрослая, умная...
– О да, – Снежок мечтательно округляет глаза и седлает ближайший стул, нежно обнимая его спинку, – а когда Максим пропалил, что я после каждой эротической сцены в книге, начинаю грязно к нему приставать, знаешь, что он сделал?
– Ты меня заинтриговала.
– Он мне вот такую коробку самых свежих книженций подогнал! – Снежка расстроганно улыбается и очерчивает в воздухе размеры коробки. Которая в размерах не уступает сидящему в дверях мордатому далматину, между прочим. – У меня как раз еще две книжки из той коробки остались. Я тянула как могла. Но у меня день рождения скоро...
Она красноречиво поигрывает бровями, мол, есть чего ждать и на что надеется.
– А ну как не догадается?
– Ну в смысле, не догадается? Я что, сам себе враг, что ли? – вклинивается в наш разговор донельзя ехидный мужской голос.
Впервые оказываюсь лицом к лицу с хозяином дома.
– З-здравствуйте... – на вы я перескакиваю как-то машинально. Уж больно пронзительно смотрят на меня эти полные опасных чертей карие глаза.
– Сплетничаете, девочки? – в отличие от своего друга, Попов появляется в кухне в кои-то веки с довольной физиономией. И... В компании то ли трех-, то ли четырехлетней девахи на плечах. Дочь Снежинки можно опознать без особого труда. Один только взгляд на снежно-белые веселые пучочки на маковке – и все вопросы снимаются.
– Мама, я жила-а-аф! – триумфальный вопль малышки разносится по кухне, и она от избытка чувств трясет в воздухе кулачками.
– Лоб не расшиби, жираф, – откликается мама, уже успевшая утопнуть в вымешивании соуса для маринада. Не ведет и бровью. По всей видимости, жирафа тут из Попова делают частенько.
В кухне у Снежаны просторно. Настолько, что даже при том, что здесь сейчас находится аж трое взрослых и собака, все равно остается место, чтобы Попов заложил два больших круга с тремя добавочными восьмерками и сгрузил восторженную девочку на диван. Выпрямляется такой довольный, что мне даже неловко становится.
Я его знаю как строгого, въедливого преподавателя, который частенько даже перебарщивает в том, как досконально нужно знать его предмет хотя бы даже для зачета. Знаю как мудака, который несколько недель очень активно до меня домогался. Знаю как любовника, сносящего мне крышу наяву и во сне. Но вот таким, расслабленным, веселым, наслаждающимся просто игрой с ребенком... Впервые вижу. И сложно отвести глаза...
Только ради того, чтобы посмотреть, кто это дергает меня за закатанный рукав свитера...
Опускаю глаза, встречаю уже знакомый мне пронзительный взгляд карих глаз, только теперь они смотрят на меня из-за густых черных ресничек белокурого ангелочка.
– Пливет, я – Ася, – голосочком человека, открывающего великую тайну, сообщает мне девочка, – а тебя как зовут?
Дети всегда вызывают у меня чувство какой-то необъяснимой оторопи. Особенно маленькие. Чем меньше ребенок – тем больше я притормаживаю. Что можно говорить? Как себя вести? Эта бомба не заревет, если я ей улыбнусь криво? И что со мной сделает её мама, если все-таки дитя разрыдается?
Стоит ли удивляться, что вместо своего имени, я почему-то вдруг выдала маленькой Асе:
– Холера. Меня зовут холера...
Боже, какой же взрыв хохота грохнул после этой моей фразы...
Кажется, где-то в кухонных шкафчиках даже забренчали боками бокалы, восхитившиеся таким фееричным фиаско.
Я очень запоздало поняла, в чем облажалась, и сконфуженно обернулась к Попову. Обвиняюще. Это ведь он никак не может привыкнуть называть меня по имени и зовет только так. Скоро и вправду ведь забуду, какое имя у меня в паспорте записано! Из-за него!
И сам сейчас хохочет, даже слезы из уголков глаз вон пальцами промакивает. Довольный, гад! В веселых глазах нет ни грамма угрызений совести.
Ася, кажется, не поняла, в чем дело, и стоит, хмурит тонкие бровки, пробует на вкус мое "имечко".
– Холела? – задумчиво повторяет она.
– Нет, нет, – сконфуженно трясу головой, – Аня. Аня. Извини, дружок, я немножко запуталась.
– А Холела? – малышка смотрит на меня внимательно и настойчиво, явно пытаясь разобраться, что творится в моей взрослой и полной всякой ерунды голове.
– А холерой меня... только дядя Арс называет, – примерить к Попову "дядя" оказывается сложно, но я справляюсь.
– А! – Асю это объяснение очень устраивает. – А меня – снезной плинцессой.
– Кажется, он в тебя влюблен, – коварно бурчу я, – твое прозвище красивей.
Ася кивает с важным видом, будто и сама уже в курсе, что этот большой дядя-жираф к ней неравнодушен.
Ася отходит под тихие смешки, все еще пофыркивающих от моего феерического эпикфейла взрослых, начинает трогать за нос разлегшегося в углу далматинца. Я обеспокоенно кошусь на Снежку, но она все еще то и дело начинает хихикать, пытаясь охладить ладонями разгоряченные от смеха щеки. К тому, что её малышка начинает играть с собакой, Снежка относится флегматично.
– Господи, Анюта, ну ты даешь, – выдает она, и я начинаю чувствовать, как жар снова приливает к моим щекам. Боже. Такой дурой себя выставила. Может, сбежать? Отсидеться в комнате, сослаться на головную боль...
– А чем это ты тут занимаешься, Анна? – мягко интересуется Арсений Сергеевич, и его пальцы смыкаются вокруг моих, сжатых на рукоятке ножа.
– Мучаю мясо. Жду, пока Снежке станет его жалко и она спасет его от меня, – обреченно сознаюсь я. Его близость действует слегка успокаивающе. Он рядом. Не стремится быстрее запихнуть меня в машину, как поступил бы папочка, если бы я выдала что-то такое на публичном мероприятии.
– Мучать – это хорошо, конечно, – мурлычет Попов, прижимаясь грудью к моим лопаткам, – но давай его все-таки сами приговорим, м?
Я помню, как задела его заминка с моим представлением. Настолько, что снова психанула, снова влезла, повела себя как ревнивая малолетка, но вот сейчас...
Кажется, он и не собирался ничего скрывать.
Прижимается ко мне откровенно. Сжимает мои пальцы. Вместе со мной в четыре руки начинает нарезать шмат вырезки.
– Отличное мясо, Снежок, – произносит Попов, чуть проворачивая пальцами наш кусок, – сочное, упругое. Фермерское?
Он говорит так спокойно, так буднично, а я с каждой секундой краснею все сильнее и сильнее. Потому что в мое бедро упирается еще кое-что... упругое!
Эй! Ну тут ведь люди вообще-то! И ребенок...
Ну, ребенок, конечно с той стороны кухонного острова, она ничего не видит, но все-таки...
– Да, да, фермерское, – рассеянно откликается Снежок, глаз не поднимая от своей миски с соусом, – Макс, Асе надо искупаться перед ужином. От неё дымом пахнет.
– Ничего удивительного, мы ведь учились печь картошку перед пикником завтра, – Макс поднимается со своего дивана и сгребает Асю за бока. Девочка взвизгивает и начинает хаотично махать руками и ногами.
– Папа, я бабочка-а-а!
Интересно... Где-то на подкорке у меня отложилась мысль, что Снежка и Максим поженились недавно.
Я ошиблась?
– Не отвлекайся от инструмента, холера, – с мягкой укоризной роняет Попов, а сам трется стояком своим об мою попу еще настойчивей. С трудом удерживаю в себе вопрос – от какого именно "инструмента" мне предлагается не отвлекаться. От ножа, или?...
– Ты поняла, как нужно? – от шепота Попова у меня по коже бегут горячие мурашки.
Бросаю вороватый взгляд на оставшуюся в кухне Снежку, но она как раз стоит к нам спиной и колдует там что-то свое.
– Давай сама теперь, – Попов отпускает мои пальцы, но сам даже не думает отодвигаться. Даже еще плотнее придвигается.
– А ты что?
– А я буду наблюдать, чтобы ты все делала правильно, конечно, – он не ведет и глазом.
На самом деле после его "мастер-класса" дело идет быстрее. И моя природная кулинарная криворукость будто засыпает, или сдается невиданной силе педагогических талантов Попова. Мясо уступает ножу и моим рукам. Сначала – медленно, потом быстрее и еще быстрее. В конце концов, оказывается, что последний кусочек я сбрасываю одновременно с тем, как кастрюлька с соусом Снежки брякает об столешницу.
– Все! – радостно улыбаюсь и незаметно от собеседницы выгибаю спину чуть сильнее, чтобы теперь уже мне задеть бедром многоуважемого моего профессора. Как оно там?
Думала, там уже расслабилось, и с удивлением понимаю, что нифига подобного. По-прежнему дыбом. Кажется, еще тверже, чем десять минут назад...
– Вот видишь, – Снежана улыбается мне с доброй насмешкой, – а ты "не мое, по гороскопу с кухней не сочетаюсь".
– Ну, я ведь не сама, – отвечаю ей смущенно. А за пределами видимости Снежки щиплет меня за ягодицу чертов Арсений Сергеевич. Да он что, издевается?
– Да брось, ты больше боялась накосячить. Или меня боялась. С Арсом только расслабилась, – Снежна ставит на стол огромный глубокий противень, – а теперь сделайте одолжение – сгиньте на полчасика хотя бы. Я хочу помедитировать тут одна. Без обид?
– Ну что ты, Снежик, какие обиды, – Попов обнимает меня за талию и увлекает к двери, – я как раз хотел показать Ане комнату для гостей. Полчасика, говоришь? А тебе не мало? Может, нам час тебя не отвлекать? Два?
– Что ты там такое собрался Ане столько времени показывать, – насмешливо щурится Снежка, – неужто в гостевой есть тайный ход, о котором мы не в курсе?
– Тайного хода нет, – Попов говорит это, практически выпихнув меня из двери в кухню, – но я найду, что ей показать. Даже не сомневайся.
– Кровать там не ушатай, экскурсовод, – доносится из-за двери смех уже невидимой мне Снежки. Она все поняла...
Конечно, поняла, Попов ведь отпустил столько недвусмысленных намеков...
Мне кажется, с меня слезло три слоя кожи от чувства неловкости. Вот только когда Арсений Сергеевич поворачивается ко мне – оно испаряется, как будто и не было его.
Потому что он на меня смотрит с лютым голодом. А я... А я как кролик. Не могу отвести от него глаз.
В светлой гостинной Вознесенских тихо, только издалека доносится радостный голосочек плещущейся в ванной Аси.
Но она меня сейчас занимает поскольку постольку.
Она далеко. И сейчас, здесь, только я и Попов. И никого больше.
– Ты еще не бежишь, холера? – он говорит негромко, медленно ступая по темно-зеленому потертому ковру в мою сторону.
Точь в точь удав, уставившийся на жертву своим гипнотическим взглядом.
И подталкивающий меня, влево по коридору, к такой изящной белой лесенке, что я бы с удовольствием её рассмотрела поближе. Но это можно потом.
– А вы планируете для меня что-то ужасное? – говорю дрожащим голосом, округляю напуганно глаза. Как можно плавнее ступаю задом наперед. Нашариваю пяткой первую ступеньку.
– Конечно же, дурочка, – он скалит зубы, будто изображает готового к атаке волка, – ты заслужила просто грандиозную трепку. Будешь спорить?
– А если я скажу, что больше не буду? – наивно хлопаю ресницами.
– М-м-м, – Попов задумчиво останавливается, будто мой умоляющий тон сыграл свою роль, – повтори-ка это еще разик, холера.
– Я больше не буду плохо себя вести, профессор, – выкручиваю мольбу на максимум, даже ладошки вместе в молитвенном жесте складываю, – буду послушной, образцовой студенткой. И никогда больше не посмею сказать хоть слово поперек.
Смотрит на меня. Взвешивает. А потом его улыбка сверкает хищным оскалом.
– Беги, холера!
На самом деле я была готова. Я просто заговаривала ему зубы. И была готова взвигнуть и сорваться с места, по проверенной тропке, по разноцветному полосатому коврику, что застилает весь коридор на втором этаже. К дальней синей двери, за которой меня ждет...
У которой меня настигают. Перехватывают до меня ручку двери и выкручивают её на максимум, чтобы не дать двери открыться.
И оказываюсь я практически распластана по двери огромным, рычащим, безжалостным чудовищем...
Быть может, он вампир? Иначе почему его укус обладает такой ядовитой незыблемой силой. Будто снова я проваливаюсь в сон, один бескрайний сон, в котором я... очень хотела отдаться этим двум рукам. Безумно. Так что жар нас с головой захлестывает и обдирает до костей.
– Аня!
Его тихий, такой исступленный шепот может содрать с меня кожу, но почему-то не сжигает своим жаром одежду.
– Арс... – задыхаясь, выгибаюсь к нему.
– Больше не могу терпеть, – шепчет и отпускает ручку. Дверь открывается, мы летим прямо на пол, точнее – на очередной ковер Вознесенских. На этот раз – цвета жженого сахара, с африканским узором.
Кровать, совсем недалеко от двери, широкая, двуспальная, застеленная лазурным прекрасным покрывалом. И я, приподнимаясь с пола, тянусь к ней, чтобы хоть за что-то зацепиться, но сильная рука сгребает меня за пояс, которым пришлось затянуть на моей попе широкие Снежкины джинсы, и дергает назад.
– Не-е-ет, – тянет Попов с таким жестоким предвкушением, что почти по-настоящему по спине бегут мурашки, – так просто не уйдешь, Анна.
– Сколько же мне для этого нужно ответить билетов, Арсений Сергеевич? – спрашиваю, цепляясь пальцами за складки ковра и пытаясь выпутаться из его объятий.
– Никакой теории, сегодня ты будешь заниматься только практикой, – выдыхает он и снова дергает за мой пояс.
Цвинк.
Пряжка ремня то ли ломается, то ли просто сдается Поповскому напору, и... Я остаюсь в одних трусах, а мы, между прочим, еще даже не поцеловались ни разу!
– Нечестно! – перекатываюсь через бок на задницу и нахально пытаюсь куда-нибудь лягнуть Попов. – Вы меня заваливаете!
– О да! – с чувством откликается он, не особо оттягивая – нависает надо мной всей свой неслабой массой, – я тебя заваливаю. Но разве ты против, Анна?
Мы не целуемся – мы соприкасаемся губами и отталкиваемся ими. Будто играем роль актеров, что вот-вот должны поцеловаться. Кажется, от нашего трения из наших с Поповым губ вот-вот полетят искры чистого тока.
Нет. Не хватит у меня сил преодолеть вот эти вот двадцать сантиметров, оставшиеся до кровати. Я... тоже уже не могу терпеть!