«Веди меня за собой»

«КЭРОЛАЙН»

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отсекая нас от всего мира. Его комната поглотила нас, как тёмное, таинственное логово. Воздух здесь пахнул им — дымом, дорогим мылом, кожей и чем-то неуловимо диким, первобытным. После моей светлой, наполненной призраками прошлого комнаты, это пространство было его полной противоположностью: тёмные стены, поглощающие свет, массивный дубовый комод, строгие линии и… огромная кровать, застеленная чёрным шёлком. Он казался бездной, и в тот момент мне безумно хотелось в неё нырнуть.

Он не отпускал меня ни на секунду. Его руки, сильные и уверенные, держали меня так, будто я была хрустальной, а не израненной. Он опустил меня на прохладный шёлк, и ткань холодной волной обняла мою кожу, заставив вздрогнуть. Контраст между ледяной гладью простыней и пылающим жаром его тела сводил с ума.

Он встал на колени передо мной, поставив одну ногу между моих, и я, повинуясь безмолвному приказу его взгляда, раздвинула бёдра. Его глаза, тёмные, как ночь без звёзд, не отрывались от меня, пока он снимал футболку. Ткань зашуршала, скользя по его торсу, и вот он предстал передо мной во всей своей суровой, испещрённой истории красоте.

Его тело было картой сражений, которые он проиграл и выиграл. Шрамы — белые, розовые, багровые — пересекали его кожу, рассказывая безмолвные истории боли, которые были так похожи на мои. Кто тебя так покалечил? — пронеслось в голове, и странное чувство родственной боли сжало мне сердце. Мои глаза скользили по каждому напряжённому мускулу, по каждому рельефу, пока не остановились на левом плече. Там красовалась огромная, мастерски выполненная татуировка: сломанные цепи, птицы, вырывающиеся из плена, и паутина треснувшего стекла, будто что-то ценное было разбито вдребезги, чтобы освободить то, что внутри.

— Что означает эта татуировка? — выдохнула я, робко проводя кончиком пальца по выпуклым линиям чернил, чувствуя, как под кожей вздрагивает его мускул.

Мне до боли хотелось понять смысл. В ней чувствовалась вся его душа.

— Свобода, — его голос прозвучал низко и хрипло, словно эти слова рвались из самой глубины. — От оков, которые мы куём себе сами. И от тех, что на нас надевают другие.

Он легко поднял меня, усадив на кровать. Его пальцы, шершавые и тёплые, скользнули к подолу моей ночной рубашки, сжали тонкую ткань и медленно, почти мучительно медленно, повели её вверх. Шёлковистая материя скользила по моим бёдрам, открывая кожу прохладному воздуху комнаты, и я чувствовала, как каждый мускул моего тела напрягается в сладком предвкушении.

Он остановился, когда рубашка задралась до самого верха моих бёдер. Его взгляд, тяжёлый и полный немого вопроса, встретился с моим. В его тёмных глазах я прочитала ожидание — он не хотел торопить, не хотел ничего делать без моего разрешения, даже сейчас, когда страсть висела между нами густым, почти осязаемым туманом.

Я поняла его без слов. Слабый, едва уловимый кивок — и я сама чуть приподняла бёдра, давая ему возможность продолжить. Но он не просто стащил рубашку вниз. Его руки снова пришли в движение, плавно ведя ткань вверх, по моему животу, рёбрам, груди... Каждый сантиметр обнажённой кожи пылал под его взглядом.

Когда рубашка оказалась у самой шеи, он мягко, но уверенно попросил меня без слов — жестом, взглядом. Я послушно подняла руки, и он аккуратно, стараясь не задеть мои запястья, стянул рубашку через голову. Белая ткань на мгновение задержалась в его пальцах, а затем бесшумно упала на тёмный пол, окончательно стирая последнюю преграду между нами.

Я осталась сидеть перед ним в одном лишь белом кружевном белье, купленным недавно. И теперь он смотрел на меня — не как на вещь, а с таким немым, жадным благоговением, будто перед ним было самое ценное сокровище во вселенной. Его взгляд был физическим прикосновением, от которого по коже бежал огонь.

Мои глаза сами собой скользнули вниз, к его бедру, где из-под пояса штанов выглядывала другая татуировка — угловатые, странные буквы незнакомого языка. Я уставилась на них, пытаясь разгадать тайну.

— Будущее написано кровью прошлого, — его голос, тихий и серьёзный, вернул меня к действительности.

Я подняла на него глаза, тону в его тёмной, нечитаемой глубине.

—Перевод, — пояснил он коротко, и в этих словах прозвучала вся тяжесть его жизни. Я молча кивнула, понимая, что за каждой его татуировкой, за каждым шрамом — история, которую мне ещё предстоит услышать.

Потом его большая рука, тёплая и твёрдая, медленно, почти нерешительно двинулась к тонкой кружевной лямке моего бюстгальтера. Его пальцы замерли в миллиметре от моей кожи, дрожа от сдерживаемого напряжения.

—Можно? — он выдохнул этот вопрос, и в его шёпоте звучало не только желание, но и страх, и обнажённое уважение.

Я лишь кивнула, моё горло было сжато до предела.

Он медленно, с замиранием сердца, спустил лямки с моих плеч. Его другая рука скользнула мне на спину, пальцы нашли крошечную застёжку. Ловким, точным движением он расстегнул её. Бюстгальтер ослаб, и последняя защита упала, обнажая меня полностью перед его жадным, тёмным взглядом. Прохладный воздух комнаты обжёг кожу, заставив меня содрогнуться и покрыться мурашками.

Я робко подняла на него глаза и увидела, как он замер, затаив дыхание. Его взгляд, пылающий и невероятно нежный, скользил по моей обнажённой коже, и в нём читалось столько благоговения, что мне захотелось плакать. Он медленно, как во сне, поднял руку и коснулся моей груди. Его ладонь была шершавой от работы и старых ран, но прикосновение было бесконечно бережным, почти молитвенным. От этого контраста — грубой силы и трепетной нежности — из моих губ снова вырвался тот самый, сдавленный, предательский стон, полный непереносимого наслаждения и облегчения.

— Божеее... — прошептала я, закрывая глаза и запрокидывая голову, полностью отдаваясь ощущению его руки на своей коже, его дыхания на своей шее, его присутствия, которое заполняло всё вокруг, стирая прошлое и оставляя только настоящее. Только его. Только нас.

«ЛЕОНАРДО»

Когда крючки бюстгальтера поддались с тихим щелчком, и ткань отпала, обнажая её грудь, у меня в горле пересохло. Я застыл, как вкопанный, и мир сузился до этого зрелища. Она была до невозможности прекрасна. Совершенная, как мраморная статуя, но живая, тёплая, дышащая. Те самые тонкие белые шрамы, что я чувствовал под пальцами ранее, теперь видел воочию — они не портили её. Нет. Они были частью её истории, свидетельством её силы, и от этого она казалась мне ещё более ценной, ещё более желанной. Она сводила меня с ума, и я готов был потерять голову.

Я медленно, почти с благоговением, прикоснулся к её груди, ощущая под пальцами шелковистость кожи и твёрдость упругого соска. И снова — этот тихий, сдавленный, самый сладкий звук на свете вырвался из её приоткрытых губ.

—Боже... — прошептала она, и её голос дрожал, как струна, а потом она запрокинула голову назад, обнажив длинную шею. Каскад светлых волос рассыпался по спине, и в свете луны, пробивавшемся сквозь шторы, они сияли.

Что-то дикое и притягательное кольнуло у меня в груди. Мне безумно нравилась эта власть — быть единственным, кто видит её такой, кто слышит эти срывающиеся, беспомощные звуки, кто заставляет её терять контроль. Я сжал одну её грудь ладонью, чувствуя, как она пылает, как учащённо бьётся её сердце под тонкой кожей, а к другой склонился, коснувшись сначала губами, а затем проведя языком по твёрдому, набухшему соску. Снова этот стон, на этот раз громче, отчаяннее. Чёрт возьми, я был на грани, как пятнадцатилетний пацан, готовый кончить от одного только её дыхания.

— Лео... — она прошептала моё имя, и оно прозвучало как заклинание, полное и страсти, и недоумения. Она приподняла голову, её глаза, тёмные-голубые от расширившихся зрачков, смотрели на меня с немым вопросом. — Что ты делаешь?

— Делаю тебе приятно, — хрипло ответил я, не прекращая движений, водя круги по её чувствительной коже, зная по её учащённому дыханию, по тому, как её тело выгибается навстречу моим рукам, что ей это нравится, что она тонет в этих ощущениях.

Я посвятил долгие, пьянящие минуты тому, чтобы исследовать, ласкать и бережно покусывать её соски, заставляя её стонать всё громче и беспомощнее, наслаждаясь каждой её реакцией, каждым вздохом. Но когда я отстранился, чтобы перевести дух и хоть немного унять бешеную гонку сердца, она вся обмякла и рухнула на спину, её волосы раскинулись по чёрной шёлковой подушке. Она тяжело дышала, её грудь высоко вздымалась, а на коже проступили капельки пота. Я придвинулся к ней и начал покрывать её тело поцелуями, как картограф, наносящий на карту новые, неизведанные земли: скулы, шея, ключицы, грудь, нежный изгиб живота, дрожащая кожа на боках... Я дошёл до тонкого кружева её трусиков, последней преграды, и поднял на неё взгляд.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными доверия и страха, снова прикусывая свою пухлую нижнюю губу от переизбытка чувств.

— Кэро, — сказал я, поднимаясь выше, к её лицу, мои пальцы вцепились в простыни по бокам от её головы. Она тут же разжала зубы, и на её щеках выступил яркий, смущённый румянец.

—Прости, я случайно, — пробормотала она, опуская глаза.

Я придвинулся к ней и мягко поцеловал ту самую прикушенную губу, как бы залечивая её, а затем коснусь её губ в нежном, долгом, обещающем поцелуе, в который вложил всю невысказанную нежность, что клокотала во мне.

—Не стоит извиняться из-за таких пустяков, — прошептал я, касаясь её носа своим. — Ты прекрасна.

Она подняла на меня свои бездонные голубые глаза, в которых читались и доверие, и остатки страха, и что-то новое — надежда. Я не смог сдержать мягкой,вероятно первой по-настоящему нежной улыбки за долгие годы, и поцеловал её в лоб, чувствуя, как под губами взмокает её кожа.

— На сегодня, пожалуй, остановимся, — выдохнул я, чувствуя, как вся моя кровь ещё кричит о том, чтобы продолжить, как каждое волокно моего существа требует её. — Боюсь тебя испугать масштабами своих... желаний. Они иногда пугают даже меня.

Я взял тяжёлое шёлковое одеяло и накрыл нас обоих, а затем притянул её к себе, устроив так, чтобы её голова лежала у меня на груди, а её дыхание ровной тёплой струйкой касалось моей кожи. Я поцеловал её в макушку, вдыхая запах её шампуня, смешанный с её собственным, сладким, интимным ароматом.

— Сладких снов, Piccola Dea, — прошептал я, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется в моих объятиях, как её рука легонько сжимает мой бок.

— И... и тебе тоже, сладких снов, — тихо, почти неслышно ответила она и обняла меня за талию, прижимаясь ко мне с такой беззащитной доверчивостью, что у меня в груди всё перевернулось и сжалось от какой-то непонятной, щемящей нежности.

Чёрт. Piccola Dea ... Ты сегодня просто решила меня добить. Всё моё тело напряжено до предела, как струна, и каждая клетка требует продолжения, требует её. Но я подожду. Перетерплю. Стоит подождать ещё чуть-чуть. Не хочу набрасываться на неё как голодный зверь и рисковать тем, что она испугается, увидит во мне очередного монстра, и сбежит. Она того стоит. Она стоит всей этой адской, сладкой пытки ожидания