31
На полу, привязанный к балке грубыми ремнями, сидел мужчина. Худой до прозрачности, с седыми, спутанными волосами и лицом, в котором я всё ещё узнавала очертания...
— Папа? — голос мой сорвался. — Папа?!
Он поднял голову. Его глаза , что когда-то были тёплыми — теперь были потускневшими, но всё ещё узнаваемыми. Он попытался улыбнуться, но губы только дрогнули.
— floarea mea fragedă... — шепнул он хрипло, — не может быть...—Я упала на колени рядом, пальцы дрожали, когда я пыталась развязать ремни. Горло сжало так, что не выходил ни звук. Он был исхудавший, руки — синюшные, на коже следы порезов и ожогов. Я рыдала, не веря глазам. Все это время мой отец был в поместье, а я даже не знала, проводила ночи с Сантьяго...Пальцы соскальзывали, кожа на запястьях отца была стёрта до крови.И вдруг я заметила: в полумраке, по другую сторону балки, тоже кто-то сидел. Едва различимый силуэт — такой же привязанный, опущенная голова, седые волосы, руки в грязи.
— Господи... — я поднялась, медленно приближаясь. — Ещё один?..—Он поднял лицо — морщинистое, с глубокими тенями под глазами. Худощавый мужчина был старше отца, может, лет на двадцать. Его губы были пересохшие, на шее — след от верёвки, как будто его уже пытались повесить.
— Воды... — прохрипел он, голос ломался, будто ржавое железо.
— Хочешь воды? Хочешь, я вывезу тебя в середину океана и окуну в воду, сукин сын? — раздался позади голос Сантьяго. Я обернулась так резко, что чуть не упала.
— Ты ужасен! Сантьяго, ты ужасен... как ты мог? —крикнула я. Он прошёл вперёд, не отвечая. Подошел прямо к мужчине и сел на корточки, улыбнувшись ему.Их взгляды встретились, и между ними повисло что-то жгучее, первобытное, словно воздух стал вязким.
— Сынок —заговорил старик, потянувшись к своему сыну, но Сантьяго лишь усмехнулся, покачав головой.
— Не называй меня так,сына у тебя нет, Джузеппе. —ответил он. Я непонимающе смотрела то на одного, то на другого, не понимая всего происходящего.
— Сантьяго, что ты несёшь... он ведь... как ты можешь держать отца вот так? Разве он не умер? — крикнула я. — Папа, ты ведь говорил, что глава умер еще ...
— Анастасия, — тихо обратился ко мне отец. — ты многого не знаешь. Он не человек, которого стоит спасать. И меняя, в прочем, тоже...
— Что, Петр, совесть тебя съела, пока ты был тут? — сказала Сантьяго. Мужчина, привязанный рядом с моим отцом, поднял голову, и я впервые смогла разглядеть его лицо. Он был стар, но это сходство с сыновьями просто... просто поразительное! — Скажешь своей дочурке или мне самому?
— Убей меня, но п...
— Нет, нет, нет, — рассмеялся Сантьяго. — я не просто скажу, я покажу ей... — Сантьяго медленно отошел в сторону, насвистывая что-то под нос. Он был спокоен, или просто хотел таким казаться. Покопавшись чуть в коробках, он включил маленький телевизор и достал какую-то кассету . — Напомни название?
— Прошу тебя...
— Заткнись и скажи мне название, чертов ублюдок. — перебил его Сантьяго, разминая шею. Мой отец тихо всхлипнул, сжимая мою руку.
—Моретти и Акулы, — тихо ответил отец и повернувшись ко мне, сказал лишь «прости». Внутри меня все сжалось, когда запись на экране включилась. Сначала я видела лишь воду. Двое маленьких мальчика, с такими похожими друг на друга лицами, были такими знакомыми... Они оба держались за руки посреди какой-то яхты. Мужчина, а точнее, отец Сантьяго, только чуть моложе и властнее, бьет одного из маленьких мальчиков в лицо, когда они молят отпустить их. По началу, мне даже показалось, что это сам Сантьяго, но было видно, что это не он. Да и запись была старая. «—Отец, отпусти Адама!Прошу тебя, хватит и меня.» кричит один из них и я падаю на пол, от осознания всего. Это Сантьяго и Адам... Их детство! Далее вижу, как мужчина снова бьет их, сажает в клетку и опускает прямо на дно, пока те надевают акваланги... Я ничего не вижу далее, потому что все плывет перед глазами, ведь слезы душат меня. В ушах зазвенело и я жмурюсь, не в силах смотреть дальше. Я просто рыдаю, закрыв лицо руками.
— Это твой отец, Анастасия, предоставил моему параше эту яхту. Он знал, что будет происходить на ней, ведь тогда еще они были приятелями. Два сукина сына! — кричит Сантьяго, пнув что-то под ногами прямо на своего отца. — И еще одна копия касеты все еще храниться в вашем, блять, доме, — с горечью сказал Сантьяго, сев рядом со мной. Я смотрела на него и видела, как сильный Сантьяго плачет. Кассета продолжала крутиться, и каждый кадр — как нож в груди. Я видела, как маленький Сантьяго и Адам трясутся от страха, как их руки скользят по холодной клетке, пытаясь ухватиться друг за друга, но силы уходят, и вода уже подбирается к губам. Их глаза — полные мольбы, полные ужаса — смотрят прямо в камеру, прямо в меня.Я хотела отвернуться, закрыть глаза, но не могла. Каждый удар, каждая боль, каждая слеза — всё это звучало в моём сердце как приговор. Я слышала их крики, и одновременно слышала шёпот моего отца: «Прости...». Слова, которые должны были утешать, теперь звучали как издевка.Сантьяго опустился рядом со мной. Его плечо коснулось моего, и я ощутила тяжесть его присутствия, горечь его собственной боли. Он тихо дышал, пытаясь сдержать слезы.
—Они сделали нас такими... — выдавил он сквозь зубы, едва слышно. — Не просто сломали, а сделали тем, кем мы стали. Монстрами. Знаешь, Адам все еще не знает, что наш папаша жив. Он даже не знает, что все это время я держал его тут, как грязную шавку.Он думает, что откинулся от инфаркта, который я подстроил. Я столько раз пытался убить его, я столько раз пытался утопить его, но не смог... Не смог, понимаешь? Потому что в глубине души, я, блять, все еще дрожу при виде него... я боюсь его, хотя его жизнь в моих руках, а он старик, который вот-вот подохнет...—Сантьяго повернул голову к экрану, и я не позволив ему снова увидеть кадры, крепко обняла его. Его дыхание — хриплое, частое — врезалось в мою шею, и мне хотелось запомнить этот звук на случай, если завтра он снова станет жестоким и неприступным.— Не жалей меня, куколка, я хотел утопить тебя на глазах твоего отца...
— Хватит, — шепнула я в его волосы, хотя и сама не знала, кому этим приказом хочу помочь: ему или себе.— Плевать, что ты хотел. Я знаю, что ты не смог бы...
— Конечно, не смог бы. Как я могу убить свою любовь, Анастасия...— Я отстранилась, посмотрела ему в глаза, и в этих глазах увидела не монстра, а ребёнка, которого когда‑то ломали. Но от этого боль не уменьшалась — она обострялась. Он любит меня... он признался мне в любви.
— Я была бы не прочь умереть от рук своей любви, — улыбнулась я сквозь слезы, получив такую же в ответ. Сантьяго словно-что то вспомнил, но я не подала виду.
— Я и не мог бы представить себе эту картину даже в страшном сне, — сказал Петр и мы оба повернулись к нему.
— Анастасия...
— Я не хочу видеть тебя, Петр Васильевски. Навсегда забудь, что у тебя была дочь, — отвечаю я отцу. — Сантьяго, мне без разницы, что ты сделаешь со своим отцом, но прошу...
— Всё, что было, — сказал Сантьяго тихо, — остаётся позади. Я не трону твоего отца, я просто отпущу его ради тебя, Анастасия. Но...Останешься ли ты со мной, после всего, что я сделал? Готова ли ты принять фамилию Моретти и стать моей женой, забыв свое прошлое?—Я посмотрела на него, на того, кто держал меня в своих объятиях сквозь все ужасы и пытки прошлого, и на мгновение мир вокруг перестал существовать.
— Да... — выдохнула я почти шепотом, — да, Сантьяго. Я останусь с тобой. Но — только если мы вместе сможем оставить всё это позади... навсегда.—Сантьяго улыбнулся, такой тихой, тяжёлой, настоящей улыбкой, которой я не видела раньше. Он обнял меня сильнее, как будто больше никогда не отпустит.
— Навсегда, — повторил он. Я подняла глаза на моего отца. Петр Васильевский сидел, ослабевший, почти без сил, и, кажется, впервые в жизни осознал всю тяжесть своих действий. Его глаза были пусты, лишены прежней гордости. Я не испытывала к нему прежней любви и теплоты. Передо мной сидел монстр, что издевался над детьми. Сантьяго медленно подошёл к нему, наклонился и сказал тихо, но твёрдо
— Ты отстранишься от дел, отдашь все своему сыну и больше никогда не увидишь свою дочь, Петр. Ты понял меня? Если ты попытаешься что-то сделать, в чем я очень сомневаюсь — я пущу тебя на корм акулам, — отец кивнул и на секунду мне даже стало не по себе от сказанного. Я бы никогда не представила, что так возненавижу отца...Сантьяго обнял меня снова, и я прижалась к нему, чувствуя, как впервые за долгие годы рядом со мной настоящий щит — любовь и защита, а не насилие и страх. Мы оба знали, что впереди будет долгий путь — восстановление, примирение, новая жизнь. Но теперь мы шли в эту жизнь вместе, и никакая тьма прошлого больше не могла нас остановить.
— Теперь всё по-настоящему, — прошептал он мне в волосы. — Только мы и всё, что мы сами выберем.
И впервые за долгое время я позволила себе поверить: любовь может выжить даже после самых страшных ужасов.