XII
В последнее время всё словно специально было испытанием на прочность. Попыткой Антуану понять и принять чужие мотивы, но, как правило, они были ему всё же непонятны. Размышления.
В его кабинете было пусто, в коридорах тихо, а в голове — лихо. На занятиях оба Найта не появляются. Вина колет глубоко внутри. Он не глуп, чтобы не расслышать такие скользкие слова. Но как понять их, если слова остаются лишь словами? Конте вытер с доски надписи, оставленные им ранее. Словно можно стереть нежеланное.
Бал обещал быть грандиозным, и Антуан даже шагнул ближе к своему желанию, но тут же оступился, позволив лишиться внимательности.
Маленький шаг в сторону — и ты висишь над пропастью.
Женевьева всё чаще выходит из-под контроля. Прежде всего он считал, что именно сводная сестра научила его такому нужному спокойствию. Её отстранённость всегда раздражала Пьера, пугала Луизу и отстраняла Филиппа, но для него она была сродни спасению. Девушка могла спокойно пережить чужую спесь, и ей ничего не стоило промолчать. Женевьева стремилась к порядку, но также Антуан всегда знал, что она стремится вырваться из своих же оков.
И вот сейчас она горяча в своих порывах: обжигающие слова, чувственный взгляд. Мажимель стала воплощением того, что так долго презирала и скрывала, — воплощением чувств.
Позволить ей гореть? Обжигать своим пламенем? Или всё же стоит потушить костёр, пока не стал гореть лес?
Антуан ощущал кожей, насколько сильно поменяет ход событий его действия в этом ключе.
Пусть Женевьева и стала жить по зову сердца, но он не сомневался в её разуме. К тому же стоило бы посмотреть всё под другим углом, а может, и вовсе — на другой мир.
Мир с другим мироустройством.
Конте видел, как тонкий переплёт опоры и защиты сходит на нет. Франсуаза делала колоссальные успехи на их занятиях. Он видел тот запал, что когда-то сам растерял, и неожиданно нашёл его. В ней.
Найт не была жадной — она делилась.
И ему нравилось это. Нравилось её искреннее удивление, нравилось смотреть на её попытки и на то, как она не сдаётся. Нравилось видеть, как она смущается, либо стесняется, либо как ярко радуется.
Нравилось и нравится.
Да уж, возможно, он и сам не понял, как слишком сильно стал зависеть от их встреч. Это больше не было просто занятием или желанием помочь, а то и вовсе обычной попыткой унять скуку. Это было взаимовыгодным. Необычным.
Но теперь Антуан даже не знал, как взглянуть ей в глаза, когда когда-то увидел в них столько отчаянья и боли. Или же как подобрать нужные слова. Да, вероятно, ему бы стоило спросить ту, кто знает его лучше всех, но Конте даже не собирался — не про это. Он ощущал себя трусом, что прячется в этом пустом кабинете и спасает себя молчанием.
Но разве это спасение?
Последние листья давно упали. Приближалась та пора, что Женевьева не любит — рождественские праздники. Дух волшебства и семьи. Сейчас это больше похоже на показательное выступление, чем на праздник, но раньше всё было по-другому. Она ждала первых снежинок, с нетерпением ожидала, когда же пролетит осень и первый месяц холодной зимы.
Но теперь всё иначе. Мажимель желает, чтоб осень так и оставалась править, а зловещая зима так и не наступила.
Она стала заложницей образов прошлого.
Именно в эту пору года всё оборвалось.
— C’est bien que tout soit réglé. (Хорошо, что всё разрешилось)
Женевьева кивнула, соглашаясь. Да и вправду славно быть свободной от внимательных взглядов и обвинений. После того как её официально признали невиновной, Мажимель разрешили выезжать за пределы пригорода. И, что странно, девушка получила письмо от Пьера с просьбой прилететь. Пока Антуан оставался в академии, Женевьева села в самолёт, наслаждаясь видом мягких облаков, и спустя часы очутилась в родном краю.
Сев в затонированную машину, девушка наблюдала за пейзажем. Всё, что ранее ей было таким близким, теперь казалось чужим. Великолепные парки, роскошные рестораны и люди. Люди для мадемуазель Мажимель значили многое. Пока её дар всё ещё работает не на сто процентов, она решила насладиться теми крохами, что есть.
Попросив водителя остановиться, Женевьева ступила на брусчатку.
Стук каблуков отзывался в ушах. Девушка поплотнее закуталась в пальто и запряталась в шарф. Ветер трепал волосы, превращая их в маленький хаос.
На лице Женевьевы было умиротворение. Пусть её многое тревожило, но в это мгновение ей хотелось просто забыться.
Она наблюдала за влюблёнными парочками, видя, как слабый свет искр кружит вокруг них.
— Vous devriez faire plus attention, jeune demoiselle. (Вам следует быть аккуратнее, юная мадемуазель)
Женевьева отступила на пару шагов, но это уже никак не предотвратило столкновения.
— Je vous demande pardon. (Прошу прощения.)
Она прошла дальше в том же направлении, но чем дальше отходила, тем большее было желание обернуться. И, сделав это, она увидела, как тот мужчина, в которого она врезалась, стоит всё на том же месте. Только теперь он стоял противоположно изначальной стороне — лицом к ней.
Что-то в нём казалось знакомым, но Женевьева, списав это на впечатления от возвращения, пошла дальше.
Шаги становились всё медленнее, но время не остановит свой ход, и рано или поздно она всё же оказалась около своего дома.
Она ступила на крыльцо, постучав в роскошную дверь из красного дерева, и отступила, глядя на сад. Всё было неизменным. Почти. Изменения были словно с лёгкой руки, но они подчёркивали: «тебя, Женевьева, теперь тут нет». Сердце защемило, но девушка не смела отобразить это на лице, особенно когда услышала звук открывающейся двери.
— Mademoiselle Geneviève, je suis ravi de vous voir. (Мадемуазель Женевьева, рада вас видеть.)
Женщина лет пятидесяти покорно склонила голову, пропуская девушку в дом. Родное место на вкус Мажимель было изрядно вычурным, но не лишённым воспоминаний.
— Monsieur Pierre n’est pas là pour le moment, mais je peux appeler Mademoiselle Louise. (Мсье Пьера сейчас нет на месте, но я могу позвать мадемуазель Луизу.)
— Je vous serais reconnaissant, Marie. (Буду благодарна, Мари.) — поблагодарила она, снимая пальто.
Мари спешно удалилась. Женевьева заметила, как сильно та изменилась всего за пару месяцев. Появилось больше седых волос, но взгляд её так и остался мил. Так странно — знать эту женщину всю жизнь и при этом быть ей никем.
— Ma chère ! Pourquoi ne m’avez-vous pas prévenue de votre venue ? (Дорогая! Почему же не написала, что будешь у нас?)
Луиза склонилась, обнимая Женевьеву. Вечно лёгкие кудри последовали за хозяйкой и соприкоснулись с лицом младшей.
— Une surprise ? (Сюрприз?)
Луиза приобняла за плечи Мажимель и повела.
— Allons, asseyons-nous. Marie, préparez-moi deux cafés ! (Пошли, присядем. Мари, прошу, сделай две чашечки кофе!)
Сев на белый диван, что обманчиво кажется мягким.
— C’est bien que tout soit réglé. ( Хорошо, что всё решилось.) — произнесла Луиза после краткого объяснения всего происходящего, без излишнего углубления в детали. Хотя, вероятно, Антуан и так всё ярко расписал в письмах.
Женевьева положительно угукнула, попивая горячий кофе. На столике также появился любимый круассан.
— Et pourtant, comment osent-ils vous faire porter le chapeau sans même avoir mené une enquête sérieuse ? (И всё же как они посмели скидывать всю вину на тебя, даже не разобравшись толком?)
Мажимель пожала плечами. — Il y a autre chose, quelque chose que vous ne voulez pas me dire. (Я изгой, на кого, как не на меня, скидывать обвинения?)
Это прозвучало с лёгкой душой, но вскоре на лице девушки отобразилось глубокое раздумье.
— Il y avait autre chose. C’est pour ça que je n’avais pas d’alibi solide. (Есть что-то ещё, что-то, что ты не хочешь мне говорить.) — Это был не вопрос, скорее утверждение.
Женевьева медленно кивнула, соглашаясь. Внутри было много противоречий, и об умиротворении с парка можно было давно забыть. Хотя это ощущение покинуло её ещё при столкновении.
— Allez, ne me faites pas languir. (Было ещё кое-что. Это то, из-за чего у меня не было стабильного алиби.)
Луиза не стерпела долгой паузы.
— Allez, ne me faites pas languir ! (Ну же, не томи.)
— Au bal, j'ai cessé de sentir la présence d'Antoine et j'ai compris qu'il était dépassé par les événements… Il s'avère que lui et la jeune fille dont je vous ai parlé ont été enlevés. (На балу я перестала ощущать Антуана и поняла, что он за пределами способностей... Как оказалось, в итоге его и девушку, про которую я тебе говорила, похитили.)
— Enlevés ?… (Похитили?...)— на лице мачехи отобразился ужас. — Pourquoi ne m'a-t-il rien écrit à ce sujet ? (Почему он не написал мне про это?)
— Parce que c'est dans leur nature. Le ravisseur a dit : “Vous, Conte, vous êtes toujours trop problématique.” Vous ne voyez pas ce que cela peut signifier ? (Потому что это связано с их сущностью. Похититель сказал: «Вы, Конте, всегда чересчур проблемные». Не знаешь, что это может значить?)
— Conte ? (Конте?) — Луиза выглядела испуганной, что-то вспоминая. Она потянулась за уже остывшим кофе с пустым взглядом.
— Vous souvenez-vous du père d'Antoine ? (Помнишь, я рассказывала тебе про отца Антуана?)
Женевьева кивнула, пусть Луиза этого и не увидела.
— Les seuls à savoir que la famille Conte hérite de ce trait de caractèrе, cette femme-là, tout simplement. Je ne suis pas sûre, mais peut-être avait-elle des alliés ou des partisans… (Единственные, кто знает, что род Конте наследует такую особенность, только та женщина. Я не уверена, но, возможно, у неё были союзники или последователи.)
Девушка нахмурилась, обдумывая. Это было уже хоть что-то — крупица, за которую стоило ухватиться.
— Pouvez-vous décrire la femme ? (Ты можешь описать женщину?)
— Je ne me souviens pas bien d'elle, mais elle avait les cheveux châtains courts, et je me rappelle très bien leurs reflets dorés. Elle était assez grande et mince. D'une maigreur presque douloureuse. C'est tout. (Я плохо её помню, но у неё были короткие каштановые волосы — точно помню, как ярко они отливали золотом. Она была довольно высокой и худой. Даже болезненно худой. Это всё.)
— Merci. (Спасибо.)
Луиза подвинулась ближе, обхватывая руку Женевьевы.
— Faites attention, s'il vous plaît. (Только прошу, будь аккуратна.)
— Bien sûr. (Конечно.) — Женевьева в ответ сжала ладонь.
В то время как Женевьева нашла для себя новый путь, где-то человек дошёл до края. Каждая дорога имеет свойство рано или поздно приводить к концу.
Стрелка часов перевалила за полночь. Женевьева сладко посапывала, хотя сон её был вовсе не сахар. Мучения прошлого, страхи будущего. В её волосах прятался человек — маленький шкодник Филлип был на удивление рад увидеть сестру. И вовсе не хотел её отпускать, поэтому пришлось спать так. Светильник мягко освещал комнату.
В тьме прячется монстр — твой разум.
Ночь не торопилась кончаться. Тишина в академии будто стала плотнее. Айзек впервые за долгие недели лежал в своей комнате. Гомез радостно приветствовал своего лучшего друга. Ведь какое чудо, что он жив! Сердце исправно работало. В первые дни его тиканье было словно исполнившейся мечтой. Он слышал результат своей работы. Но теперь же это тиканье раздражало. Безупречно ровное до секунды, оглушающе громкое в тишине ночи. Но это всё ещё был он, верно?
Сон был роскошью, которую ранее он себе не всегда позволял. Сейчас он только и делал, что спал — лишь бы не слышать тиканье механики.
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так,
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так.
Тьма погружала всё сильнее. Мысли, чувства. Омрачение собственного «я» не пугало. А как пугаться, если не чувствуешь страха?
тик — так, тик — так, тик — так, тик — так...
А если больше вообще ничего не чувствуешь?
Ни радости жизни. Ни восторга от проделанной работы. Ни желания.
Где-то прячется монстр — он среди нас.
Айзеку показалось, будто тиканье сбилось. Всего на миг, но этого было достаточно, чтобы сердце — или то, что теперь его заменяло — болезненно дёрнулось.
Он приподнялся, глядя на тусклый отблеск лампы, дрожащий в стекле. На спокойно спящего Гомеса. И всё было привычно таким же. Всё, кроме отражения. Слишком прямой взгляд, слишком спокойное лицо.
— Кто ты? — шепнул он, но отражение не ответило.
тик — так, тик — тук.
Сбой. Едва заметный, но в нём было что-то намного сложнее, чем неполадка.
Механика в груди словно отозвалась: с хрипом, как будто рвалась наружу. Он сжал рубашку, чувствуя, как холод металла прожигает кожу.
— Это не моё сердце, — выдохнул он. — Оно не моё...
Тьма будто шевельнулась за спиной.
Тень на стене вытянулась, изогнулась, стала почти человеческой.
Айзек не обернулся. Он уже знал — монстр не снаружи.
Он был в каждом «тик» и каждом «так».
В каждом вздохе между звуками.
В каждом молчании, которое становилось длиннее, чем нужно.
— Антуан был прав, — произнёс он глухо. — Мы все слышим свои часы. Только одни идут вперёд, а другие — обратно.
— Айзек?..