«Сад Жасмина»

         Мой нескромный на вид город — из тех, что шумит даже ночью, потому что прячет за этим шумом собственную гниль. В окнах — блеск, но стоит подойти ближе, и ты почувствуешь запах страха и тлена, смешанный с дорогими духами.

Мне досталась роль зрителя в этой театральной постановке под названием «Рай». Особняки и вечеринки, костюмы — платья и бриллианты, декорации — яхты и мрамор. Но за кулисами пахнет гнилью и кровью. В этой пьесе я обязана играть идеальную дочь — даже дома. Здесь нет «своих» стен, кроме четырёх в моей комнате, как нет и собственной жизни: твоя жизнь целиком принадлежит Донну, в моём случае — моему отцу.

В моём мире нет права на ошибку. Каждый неверный шаг — приговор и расстрел. Я видела, как это происходит; так сказать, меня подготовили к «счастливой жизни» с детства. И тем не менее никто не посмеет навредить мне. Я — неприкасаемая в глазах всех... кроме безумцев, которых не пугает собственная смерть. Такие встречались. Их было немного, но им хватало глупости, чтобы попробовать. Естественно, их ловили. И я, к несчастью, уже в семнадцать лет увидела то, что навсегда вырезало в моей памяти чёткую черту между «до» и «после».

Это был обычный вечер. Я недавно вернулась домой из торгового центра, куда часто любила ходить по книжным магазинам с подругами и охраной. Рада тому, что наконец-то нашла то самое подарочное издание любимой книги, я направилась в сад.

В нашем саду есть уютное местечко — там, где гаснет шум большого города. Там всегда пахло жасмином и мокрыми листьями, а ещё стояли большие качели, на которых мы с родителями любили сидеть в детстве и читать сказки про «Красавицу и Чудовище». Я тогда только тяжело вздыхала и слушала, как в первый раз, боясь Чудовище, будто оно могло ожить прямо из книги и утащить меня в свой безумный мир. Кто знал, что однажды я и правда встречу в своей жизни такого чудовище.

В тёмном саду мои шаги были единственным звуком. Лишь резкий шёпот охраны доносился до меня. Я остановилась у каменной арки и увидела... Отца. Он стоял прямо, как всегда, но в его руке был пистолет. Перед ним — мужчина на коленях. Его Лицо казалось мне и чужим, и знакомым одновременно, но шея была вся в чёрных линиях татуировок, похожих на змей. Взгляд — снизу вверх, страх, застывший в глазах. Этот взгляд потом я часто видела в своих кошмарах: глаза, которые смотрели на меня с ненавистью.

Мой шок был прерван выстрелом — коротким, но таким, как будто он просто поставил точку в предложении.

Пуля вошла в лоб. Голова откинулась назад, тело повалилось в сторону. Мир сузился до одного звука — глухого эха в моей голове. Потом — темнота. Я потеряла сознание, а очнулась уже в своей комнате. Папа делал вид, что ничего не произошло, и будто бы мне просто приснился кошмар.

Я родилась и выросла здесь, в таких условиях, и, к несчастью, слишком рано выучила правила этой игры. Первое правило — улыбайся, чёрт возьми, всегда; даже когда больно, не показывай никому свою уязвимость. Второе — никогда не показывай, что тебе что-то нужно. Знаете почему? Это работает и в одну сторону, и в другую: покажи холодное безразличие — и, поверьте, то, что тебе нужно, само окажется у тебя на блюдечке. Третье — если ты Ланчестер, забудь о личной жизни. Она больше не принадлежит тебе.

Если вы думаете, что это значит — яхты каждое лето, шампанское по утрам и платья за чью-то месячную зарплату... нет, вы не правы. Даже если наша семья и занимается разными способами отмывания денег, я не могу назвать нашу жизнь «непристойно богатой». Мой папа, как дон и глава, душой и головой предан своему народу: он всем помогает и даёт крышу над головой тем, кого затем воспитывает так, чтобы они могли приносить пользу нашей семье. Даже если мы и живём в особняке, наша семья предпочитает не выставлять всё напоказ.

Мою жизнь я тоже могу назвать относительно обычной. Я учусь на втором курсе юридического факультета. И спешу вас разочаровать — не потому что мечтаю спасать обездоленных. В моей семье на юристов идут по двум причинам:

Первое — чтобы построить карьеру и соответствовать требованиям общества, изображая из себя вечно занятого человека.
Второе — чтобы защищать себя и то, что принадлежит тебе по праву. Всё. Никакой романтики.

Хотя есть один бонус. Университет — единственное место, где я могу хотя бы выдохнуть и притвориться нормальной, потому что сделать это в стенах моего дома крайне трудно. Здесь я нашла пару хороших подруг, и одна из них — Лина — стала мне как сестра.

Мой университет — настоящая жемчужина города. Огромные колонны у входа, белый мрамор лестниц, тёплый аромат кофе из местных кафешек, где одна чашка стоит раза в три дороже, чем в обычных кофейнях. Коридоры здесь всегда чуть прохладные, и в них пахнет не только духами, но и властью.

Случайных людей здесь не бывает. Либо дети старых династий и новоиспечённые богачи, либо те, кто учился с первого класса, не покладая рук. Но и они взлетают наверх быстрее, чем успевают понять, куда попали. Университет проглатывает их, пережёвывает и выплёвывает обратно в реальность.

Сегодня в аудитории было прохладнее обычного: кондиционер гудел так размеренно, что, кажется, мог бы убаюкать кого угодно. Я заняла место у окна, включила ноутбук, раскрыла конспекты и пробежалась по ним, проверяя материал.

За стеклом медленно просыпался кампус. Голоса студентов сливались в мягкий фон, утренний свет ложился на белые колонны, а я ловила себя на мысли, что... люблю это мгновение тишины. Потому что оно длится недолго.

— Касс, ну сколько можно? — подруга плюхнулась рядом, закинув сумку на стол так, что та с глухим «бух» перекрыла мне текст на экране. — Я же просила встретиться в семь тридцать в «РафБаре».

Я нехотя оторвала взгляд от ноутбука. До начала пары оставалось минут пять. Ли выглядела взволнованно, и только сейчас до меня дошло — что-то произошло. Нет, не у неё, конечно: у Ли жизнь спокойная и тихая, как у монахов в горах. Она просто хотела просветить меня во все последние сплетни.

На этой неделе «сенсация»: нашу одногруппницу Регину застукали в деканате за «интересным делом» с молодым преподавателем лет тридцати с другого факультета. Вот где страсти кипят — и всё мимо меня.

Я смотрю на сердитое лицо подруги, и ничего не остаётся, кроме как изобразить честные и виноватые глаза. Я действительно опоздала, потому что проспала. И признаю — это не первый раз.

— Я проспала.

Лина театрально цокнула языком.
— Ой, даже спрашивать не буду, — ответила она с недовольством. — Кстати, меня сегодня Финн пригласил в гости. Хочет наконец-то познакомить меня со своей семьёй. Я, конечно, откладывала этот момент сколько могла, но уже столько времени прошло... да и помолвка скоро.

Я закатила глаза так, что почти увидела свой затылок. Её жених, Финн, уже давно ждал момента познакомить Ли со своей семьёй, чему она, мягко говоря, не радовалась. Точнее — вообще не радовалась, поэтому постоянно откладывала это «на потом».

В каком-то смысле я её понимаю: как только знакомишься с родственниками — считай, тебя уже записали в будущие невесты. Так и вышло: месяц назад Финн сделал Ли предложение, и теперь уже не отвертеться.

Для отношений у меня даже банально не было времени, хотя порой хотелось обычной, простой романтики. Но увы: моя жизнь — календарь, расписанный чужими людьми. Лекции, встречи, приёмы, семейные обеды... Мне всего двадцать, а усталость — как у сорокалетней женщины. Да и университет забирает процентов сорок моего времени. В школе и в университете нас учат законам и правилам, но никто не учит, как жить.

Весь учебный день прошёл отвратительно: меня тошнило, и в то же время хотелось съесть целого коня — сказывался недостаток сна за прошлую ночь. Но я так отчаянно хотела дочитать книгу, что не заметила, как стукнуло три часа ночи. А хуже всего — до финала детектива оставалось жалких пятьдесят страниц, и я так и не узнала, кто убийца. Лекции очередного скучного пожилого преподавателя, который, да простит меня Бог, одной ногой уже в могиле, вымотали меня ещё сильнее. Если честно, мне кажется, мозг вот-вот расплавится и вытечет на парту прямо между конспектом и кружкой холодного кофе. Весь этот «римский принцип добросовестности» звучит так, будто его придумали исключительно для того, чтобы студенты страдали. Боже, неужели нельзя доучиться из дома? У меня уже пятая точка затекла и приняла форму квадрата.

Единственное, что спасает моё психическое здоровье, — это карамельный латте на веранде моего любимого кафе рядом с университетом после пар. Обычно я сижу там часами, болтая с Линой, и мы обсуждаем всё — от таких тем, что у обычного человека волосы дыбом встанут. А у меня волосы встают лишь от одного упоминания имени одного неприятного человека — грёбаного мудака с повышенным эго. Но мне приходится терпеть всё это ради подруги, которая, к слову, хорошо знакома с этим мудаком. Финн, её парень и по совместительству жених, один из ближайших друзей Дариуса, и мне часто приходится слушать разные рассказы об их общих поездках.

Дариус... это имя я давно вычеркнула из своей памяти, как ненужную пометку на полях. И где-то в глубине подсознания над ним горит огромный неоновый билборд с надписью: «Сын сатаны».

Пока я слушаю рассказы подруги про прошедшую вечеринку в доме Финна, с улыбкой на губах я погружаюсь в воспоминания и снова и снова прокручиваю в голове момент, случившийся пару недель назад. Тот самый, когда я при всём кафе в очередной раз поставила его на место.

Это было пару недель назад. Я сидела в своём любимом кафе, тихо пила карамельный латте и читала конспект, когда он плюхнулся на стул напротив, швырнув ключи на стол.

***

— Смотри-ка, как мило... — наигранно с усмешкой умиляется этот придурок. — У тебя хоть ума хватает читать слова длиннее трёх букв или просто делаешь вид, что не тупая? У тебя это плохо получается, Бон-Бон.
Я тяжело подняла взгляд. Ненавижу этого человека... Он как будто чувствует, что у меня хорошее настроение, и каждый раз умудряется мне его испортить.
— Миллионы лет эволюции прошли мимо тебя... Когда же тебя, наконец, ударит комета или кто-нибудь отравит, и ты сдохнешь?
— А я удивляюсь, как ты до сих пор меня не отравила, — лениво бросил он. — Хотя, может, просто ждёшь, пока я умру сам? — он подозрительно прищурился, но потом театрально схватился за сердце (хотя, подозреваю, его там нет) и начал выть, как бабка: — Как же больно в сердце, Бон-Бон... Я умру только от твоих слов.
— Желательно в муках, — никак не отреагировала я.

— Сладкая, ты и так каждый день выглядишь так, будто пришла на похороны, — он усмехнулся. — Жаль для тебя, но я всё ещё дышу.
— Ничего, — я отложила кружку. — У природы и Бога на тебя хватит терпения.
— А на тебя, видимо, не хватило. Более тупого существа, чем ты, в жизни не встречал, — он наклонился вперёд.
— Пошёл нахрен, — прошептала я губами, встала, взяла стакан и, глядя ему прямо в глаза, резким движением вылила остатки латте на его белую рубашку.

Карамельная лужа медленно поползла по ткани вниз; она быстро прилипла к мышцам торса, оставляя липкие пятна и освобождая обзор другому. Я замерла на секунду, но заставила себя отвести взгляд и приготовилась бежать, но не могла, пока не бросила бы слова ненависти на прощание.
— Вот тебе немного сладкого напоследок... — выплеснула я победно.

Он моргнул, будто не верил, а потом его лицо перекосилось так, что на секунду мне стало смешно, а потом — чуть тревожно. Он резко встал, и все, кто был в кафе, тут же обернулись.
— Ты больная?! — сквозил он в ярости сквозь зубы.

Я схватила сумку и быстро ушла, пока он стоял там, пахнущий кофе и, как мне казалось, испуская пар из ушей.

***

Я сама того не замечала, как растворилась в своих воспоминаниях, — и только щелчок пальцев прямо возле уха выдернул меня обратно в реальность.
— Касс, ты здорова? — Лиза склонилась надо мной, прищурившись так, будто проверяла, не начала ли я тихо умирать на её глазах.
— Ещё как, — буркнула я, поправляя тетрадь. — Просто вспомнила одного... знакомого.
— Судя по выражению лица, это был либо твой бывший, либо... — рассмеялась она.
— Почти угадала, — я дёрнула уголком губ. — Скорее, недоразумение в человеческом облике.
— А у твоего «недоразумения» имя не на «Д» начинается? — с ехидством в голосе спросила Лина.

Элинна, или как я её называю — просто Лина или Ли, — слишком сильно романтизирует мои отношения с этим недоразумением природы. Она фанат романтики, страсти и книжной порнографии — если помягче так сказать, иначе и не назовёшь. Ли обожает всё, что связано с дарк-романами (где только куча мужиков, обвешанных от головы до пят «ред-флагами»). Она изучила постельные темы и психологию так, как некоторые изучают уголовный кодекс, и теперь она настолько просвещённая, что может начать продавать курсы в Инстаграме как профессиональный «сексолог».

И да, потом она садилась за этот же стол напротив и насиловала мой мозг подробными рассказами о том, кто и что пихал в главную героиню. Спойлер: всё, б***ь — от посоха до... ствола.

Я тоже, конечно, не святая, но иногда слушала её и думала: «Как, чёрт возьми, главная героиня вообще ходит после такого?»
— Ещё раз начнёшь фантазировать в духе своих книжек — вылью на тебя кофе.
— Да ладно, — отмахнулась она. — Тебе бы понравилось.
— У меня и так хватает травмирующих воспоминаний. Не порть мне психику, — сообщила я.

Смотрю на часы — полпятого. Чёрт. Через каких-то тридцать минут мне уже нужно быть дома, а я всё ещё застряла здесь. Вскакиваю со стула, сердце сжимается от внезапного осознания опоздания. Лина моргает на меня удивлённо, словно пытаясь понять внезапный порыв. Но, услышала причину моего бегства, она лишь мягко машет рукой на прощание.

Они предупреждали ещё позавчера: «Сегодня не опаздывай, Кассандра». Не то чтобы они редко это повторяли. Эти их важные переговоры происходят регулярно, как смена сезонов, только без красивой листвы и романтики. Раз в месяц в нашем доме собираются люди, с которыми мне приходится сидеть за одним столом, изображая идеальную дочь, наследницу. Они обсуждают контракты, соглашения, цифры, бренды, а я — киваю, иногда вставляю вежливую фразу, и всё время думаю об одном: когда это закончится?

Сегодня, судя по тону родителей, будет особенно... занудно. Важные гости. Это значит, что у меня нет права даже на привычку закатывать глаза. Выхожу на улицу — и сразу в лицо ударяет запах мокрого асфальта. Хмурое небо висит низко, вот-вот должен полить сильный дождь. Достаю телефон, открываю приложение такси. Кнопки едва нажимаются, когда первые капли начинают падать прямо на экран.

Телефон тут же покрывается пятнами воды и, конечно, начинает глючить. Прикрываю его ладонью, нагибаюсь, щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом мокром хаосе.

И тут сбоку слышу приглушённый звук тормозов. Я выпрямляюсь — и вижу чёрный S-Class. Машина притормаживает рядом со мной, и я уже на автомате ищу камень под ногами, чтобы кинуть в лобовое стекло. Стекло опускается медленно, с тем самым надменным пафосом.

Дариус Локвуд.

— Ланчестер, подвезти? — голос ровный, с едва заметной фирменной издёвкой. Он смотрит на меня сверху вниз, даже сидя в машине, как будто я — случайная попрошайка, которая решила, что имеет право попросить у него мелочь. О, Господи. Только не сегодня.

Я уже знаю, что он сейчас скажет что-то ещё. Мелкие капли бьют по крыше его машины, как барабанная дробь. Мой телефон в руке окончательно сдаётся, экран тухнет. Отлично. Просто идеально.

— Да ладно, нам всё равно в одну сторону ехать, — говорит Дариус, облокотившись на дверь, как будто у него целый день впереди и он не торопится. Уголки губ чуть приподняты, и в этом есть что-то слишком самодовольное. — Ты же в курсе, что на сегодняшний приём моя семья тоже приглашена?

Его слова врезаются в уши, и я поднимаю на него взгляд.

— В каком смысле? — голос срывается на холодный тон. — Это вообще-то наш семейный разговор. И Локвудам там делать нечего.

Он чуть наклоняет голову, будто смотрит на меня сверху, даже сидя.

— Так ты долго собираешься стоять под дождём и задавать тупые вопросы? Или сядешь и поговоришь по-человечески?

Вот же козёл.

И что самое мерзкое — он прав. Ветер хлещет, капли уже пробираются за воротник, и я начинаю чувствовать, как холод вгрызается в кожу. Я неохотно делаю шаг к машине и тянусь к ручке задней двери.

Щёлк. Не открывается.

Вместо этого — его короткий и громкий смешок. Я надулась.

— Я всё-таки закажу другое такси, — выпалила, сжимая ремень сумки сильнее. — А тебе поставлю одну звезду, идиот. Надеюсь, повышение с «эконома» на «бизнес» тебе не светит, сука.

Это не самое остроумное, что я могла бы выдать, но злость перекрывает мозг. Я отворачиваюсь и делаю шаг прочь, но не успеваю уйти и на метр. Дверь водителя распахивается так резко, что я вздрагиваю. Дариус выходит быстро, без лишних слов. За секунду он оказывается рядом, и я даже не успеваю поднять руку, как он открывает заднюю дверь и толкает меня внутрь.

— Что ты... отпусти, придурок! — рвусь из его хватки, но он держит жёстко, как будто решает, что у меня нет права голоса в этой ситуации.

Салон встречает запахом его парфюма и теплом, но вместо комфорта это похоже на ловушку. Он хлопает дверью за моей спиной и, ничего не сказав, просто плюхнулся за руль, повернул ключ зажигания и, будто это могло решить все вопросы между нами, вдавил педаль газа в пол.

Я даже не удосужилась поднять на него взгляд — просто уткнулась носом в экран телефона, как в спасательный круг, и сунула в уши наушники, чтобы создать иллюзию невидимой стены между нами. Даже если он, не дай бог, решит внезапно разговориться или снова выдаст какую-нибудь «остроумную» шутку, от которой смешно только ему, я всё равно буду глуха и слепа к его присутствию.

Боже, до дома я, кажется, молилась раз десять... хотя, возможно, и больше. Водитель из Дариуса — просто катастрофа на колёсах. Каждое его резкое перестроение вызывало у меня непроизвольный вздох, а каждый поворот — желание зажмуриться и вцепиться в ручку двери. Всю дорогу я пыталась отвлечься — цеплялась за новости в ленте, листала фотографии, ловила себя на том, что читаю одно и то же предложение несколько раз, не вникая в смысл. Но мысли всё равно упорно возвращались к одному — предстоящему приёму.

Этот вечер уже маячил передо мной, и чем ближе мы подъезжали, тем сильнее сжималось что-то внутри, будто я физически чувствовала, как часы отсчитывают последние спокойные минуты. До моего дома мы, к моему удивлению, всё-таки доехали, и я осталась жива — в чём, если честно, до последнего сомневалась. Каждую минуту пути меня всё сильнее укачивало, и, готова дать руку на отсечение, Дариус делал это намеренно — будто наслаждался тем, что мне плохо.

Ворота территории особняка раскрылись ровно в тот момент, когда мы подъехали — как по заказу. И тут мой взгляд зацепился за чужую машину. Машина Локвудов старших. Моё шестое чувство, которое редко ошибается, буквально заорало мне в голову: «Развернись. Беги. Прямо сейчас».

Мы вышли из машины всё так же молча. Мне уже начинало казаться, что даже воздух здесь тяжелее, чем обычно. Дариус же, напротив, выглядел абсолютно расслабленным. Он хитро улыбался, как человек, который знает то, чего не знаешь ты, и тихо, почти беззвучно, шёл в сторону дома, что-то насвистывая или напевая себе под нос.

— Вот вы где! — взволнованно восклицает мама, едва мы с Дариусом переступаем порог. Её голос звучит на октаву выше обычного, а на лице — улыбка, которая не греет. — Садитесь на диван. У нас предстоит... важный и длинный разговор.

Я скользнула взглядом по её лицу и почувствовала, как что-то неприятное кольнуло внутри. Она нервничает. И это уже плохо. Но хуже то, как она на меня смотрит — с оттенком вины в глазах, будто собирается... продать.

Снимаю пальто, бросаю его на подлокотник кресла и сажусь, стараясь держать спину прямо. Дариус садится рядом спокойно, как будто пришёл на деловую встречу, а не в дом людей, с которыми его семья, мягко говоря, не в лучших отношениях. Его колено почти касается моего, и я отодвигаюсь на пару сантиметров.

— Я думаю, мне стоит начинать, — раздаётся ровный, статный голос сеньоры Локвуд. Она сидит напротив, руки сложены на коленях, подбородок чуть приподнят. — И... рубить с плеча, как говорится.

Её тёмные глаза медленно проходят по лицам всех в комнате и останавливаются на мне.

— Наши люди давно враждуют между собой. Две недели назад в нашем доме убили одного из наших людей — человека, который был душой и сердцем предан нашей семье. Мы не знаем, кто это сделал и зачем. Без вопросов, без объяснений они пошли в атаку, вылив ярость на ваших людей. Мы пришли, чтобы закончить это безумие, чтобы остановить эту бойню, прежде чем она превратится в уничтожение всего, что мы когда-либо строили. Мы хотим мира — но не ценой нашей чести и не ценой наших людей.

Я поджимаю губы, но молчу. Мой желудок предательски сжимается. Дариус сидит так же спокойно, только уголок его рта едва заметно дёргается — не знаю, от скуки или от предвкушения. Мама тихо выдыхает, будто решилась на что-то.

— Мы с семьёй Локвудов пришли к соглашению. Для общего блага.

Я уже понимаю, что это значит. И всё равно хочу услышать из их уст.

Сеньора Локвуд произносит медленно, как приговор:

— Кассандра, Дариус... — сеньора Локвуд произносит наши имена так, будто ставит фигуры на шахматную доску. — Мы заключили контракт между семьями. Взаимовыгодный, конечно. Не только для нас всех, но и для спокойствия и благополучия всех наших людей.

Она замолкает на секунду, и в комнате становится так тихо, что я слышу, как тикают часы на каминной полке. Вздох. Плавное движение подбородка вверх. И несколькими предложениями она сносит всё, что я считала своим будущим.

— Вы с Дариусом должны притвориться парой на время действия контракта, пока наши люди успокоятся. Официально. По крайней мере, на публику, — её голос ровный, без намёка на сомнение. — А через месяц мы объявим всем о помолвке.

Мир как будто дернулся и встал на паузу. Я смотрю на неё и пытаюсь найти хоть тень шутки, но её взгляд — ледяной и уверенный. Они, чёрт побери, серьёзно. Губы сами приоткрываются, но слова не выходят. В стороне Дариус даже не шелохнулся. Сидит, как будто всё это знал заранее. Лёгкий изгиб его губ — то ли насмешка, то ли удовлетворение от того, что меня загнали в угол.

Я отрываю взгляд от сеньоры Локвуд и перевожу его на маму. Она избегает моего взгляда. Не смотрит на меня — будто ей действительно стыдно. И в этот момент злость во мне закипает быстрее, чем страх. Она всё так же смотрела в пол, будто пыталась найти там спасение.

— И вы решили, что лучшим способом прекратить кровопролитие — это меня продать? — слова вырвались сами, острые, как нож.

Мама дёрнулась, как от пощечины. Глаза распахнулись так широко, что я почти услышала немой хлопок её ресниц. Губы дрожали, но ни звука не выходило.

— Кассандра! — рявкнул отец, и в его голосе была сталь, которой я от него не ждала. — Ты что себе позволяешь?! Мой отец. Человек, который всегда говорил, что убережёт меня от всего.

Я ещё не успела ответить, как с дивана раздался холодный, пропитанный насмешкой голос Дариуса:

— Не думай, что мне это в радость, Кассандра.

Я моргнула. Кассандра? На моей памяти он впервые за много лет назвал меня по имени. Он не сводил с меня взгляда.

— Если тебе от этого легче, — продолжил он ровно, — я тоже сначала был против. Но это для наших народов. Они перестанут убивать друг друга.

Ах вот оно что... Невинную овечку решил из себя построить. Перед родителями — пафосный спаситель мира. А я вижу, как в его глазах блеснула победа.

Чёртов манипулятор!

— Мы тоже кандидатуры для нашего сына подбирали исключительно из числа леди, — сеньора Локвуд скользит по мне взглядом, в котором смешано презрение и та самая «воспитательная» нотка. Видимо, это у них семейное. — Это не займёт много времени. Контракт мы составили на максимальный срок, но с одним условием.

Она чуть наклоняется вперёд.

— Если конфликты прекратятся или исчезнут вовсе, вы сможете объявить о расторжении отношений по взаимной договорённости. И чем убедительнее вы будете выглядеть на публике, тем быстрее всё закончится. Намного быстрее, чем ты думаешь, Кассандра.

Я вцепилась пальцами в край дивана, чтобы не сорваться. Дариус сидит рядом и молчит. Даже не пытается скрыть лёгкую тень усмешки. Он прекрасно знает, как всё это во мне кипит. И, кажется, получает от этого удовольствие. Я его прикончу. Голыми руками.

Это же касается не только меня — придурок, очнись, мы оба в этой ловушке.

Я готова была это сказать, но присутствие взрослых заставляет меня проглотить слова. Поднимаю взгляд на его мать и натягиваю максимально фальшивую улыбку из всех возможных. Настолько показную, что её бы заметил даже слепой. Покорно киваю. Как они того ждут. В ответ ловлю презрительный взгляд, пропитанный отвращением. Он буквально кричит: «Ты недостойна моего сына, потаскуха». Ладно, возможно, слово «потаскуха» я надумала сама... но в её глазах это читается. На сто процентов.

Что ж, повезло мне со «свекровушкой».

Потом перевожу взгляд на маму. Она выглядит так, будто вот-вот сорвётся. Её плечи напряжены, руки сжаты в замок. Я чуть мягче улыбаюсь и киваю ей тихо, успокаивающе, почти по-доброму.

— Хорошо, — произношу ровно, без дрожи. — Я согласна.

А потом мой взгляд переходит на сидящего рядом со мной порождения Сатаны — сидит и улыбается, как Чеширский кот. Сегодня он такой же нарядный, как и обычно: тёмная рубашка, чёрные брюки, ни единой складки, как будто его выглаживает сама армия слуг. Темно-рыжие волосы — вечно чуть растрёпанные, но только настолько, чтобы казаться случайностью. Знает же, что половина девчонок в городе мечтают попасть в его постель. А он даёт им ровно одну-две ночи, а потом исчезает, как будто их никогда не было.

Мы чем-то похожи, и характеры у нас схожи. Может, поэтому всегда, когда мы сталкиваемся, один из нас выходит из битвы покалеченным: кто-то физически, а кто-то психологически. Дариус умеет держаться. Вежливый на публике, обольстительный, когда ему это выгодно, и хладнокровный, когда нужно кого-то поставить на место. Он — идеальный манипулятор.

Ладно. Пусть думает, что держит меня за горло. Я тоже умею играть. Актриса из меня чёртовски хорошая. Пусть любуется моим существованием, надеюсь, ему перепадёт и от моих поклонников. Отбоя от парней у меня тоже не было, и это оправданно. Я тщательно следила и ухаживала за собой, держала ровную осанку и имела очень мягкие черты лица: маленький чуть вздернутый носик, светло-русые прямые волосы до талий, пухлые губы бантиком и большие голубо-серые глаза, что особенно придавало моему облику обманчивой милоты. Рост у меня тоже не маленький — один метр семьдесят, из-за чего я жутко комплексовала в средних классах, но потом всё изменилось, и я даже стала этим гордиться.

Позже мы все сели за аккуратно сервированным столом, за которым обычно обедала вся семья, но сегодня он был накрыт особенно тщательно — под особое меню. Про семью Локвудов в нашем доме я никогда не слышала ничего хорошего, а сейчас... мы все сидим за одним столом, словно ничего и не было. Хотелось сбежать к себе в комнату и закрыться там от всего этого фарса. Я человек, который ненавидит перемены. От слова «совсем». И сегодняшний вечер только вбил эту мысль глубже в мою голову.

Я чувствовала на себе пристальный взгляд. И прекрасно знала, кому он принадлежит, — но не собиралась придавать этому лишнего значения. Много чести. Хотя... каюсь, пару раз я всё-таки не выдержала и подняла глаза. Прямо напротив меня — его взгляд.

Если бы это был кто-то другой, я, возможно, решила бы, что нравлюсь ему. Но Дариус смотрел иначе. В его глазах не было ни намёка на тепло — только прищур, смесь подозрения и хищного интереса. Как на добычу, которую он пока что не торопится рвать на части, а смакует момент.

Я не дура и прекрасно понимаю, что этот придурок в данный момент обдумывает, как бы изящнее отомстить за ту самую историю с его машиной — ту самую, на капоте которой я своим самым аккуратным, почти каллиграфическим почерком вывела «Мудак» прямо на парковке университета. Ничего он мне тогда не сделал, что, честно говоря, удивительно.

Он продолжал сверлить меня взглядом, время от времени лениво отворачиваясь, чтобы мило — до приторности — ответить родителям на какой-то их вопрос. В определённом свете его глаза почти янтарные. Иногда — тёплые, как мёд на солнце. Но это редкость. В основном они тёмные, холодные, как свежезаваренный кофе без сахара. Горькие. Он смотрит ими так, что тебе кажется — тебя уже прочитали.

Только вот я одна сижу в полном шоке, и никто даже не догадывается, что сейчас происходит в моей душе. Теперь этот чёртов рыжеватый демон — мой официальный парень. Прекрасно! Мечта всей жизни! Можно уже хлопать в ладоши.

Не то чтобы это было каким-то шоком — в наших краях такие вещи не редкость. Девушек часто «выдают» по расчёту: составляют контракты на годы, объединяют семьи ради партнёрства, бизнеса, политических игр. Формально всё добровольно — никто никого силком к алтарю не тащит. Но давайте будем честны: это такое же «добровольно», как согласие заложника под прицелом. И да, любви там обычно ноль.

«Богатые не достойны любви», — так всегда мне говорил папа. Мои родители не исключение: мама тоже вышла за отца из-за связей, но, по крайней мере, они не враждовали, а вполне себе мирно сосуществовали.