Глава 48
Голова моя в последнее время, казалось, не переставала болеть ни на миг. Гарем словно ожил в хаосе: происшествия следовали одно за другим, а я никак не могла постичь, как моя некогда тихая вотчина - оазис безупречного порядка - вновь превратилась в змеиное гнездо, каким я запомнила его в детстве.
Даже Гёкче, закалённая годами управления гаремом и державшая всех в ежовых рукавицах, лишь безмолвно взирала на расползающееся, словно заразная болезнь, своеволие, которое уже несколько месяцев отравляло сердце дворца. Её обычно невозмутимое лицо теперь выражало смесь тревоги и недоумения - словно она сама не верила, что стены, некогда подчинявшиеся её воле, вдруг взбунтовались. Слухи ползли по коридорам, как тени, сплетни множились, а интриги сплетались в тугой клубок, который, казалось, невозможно распутать.
А всё началось с того, что по возвращению во дворец с султанской охоты, Мехмед Хакан попросил у меня ещё и Эсен впридачу к Ханде.
Воспоминания об этом дне, будто клеймом, преследовали меня ежедневно, несмотря на то, что с тех пор минуло несколько месяцев. Они были столь же свежи, как если бы всё произошло вчера, - словно невидимое наказание, терзающее душу сожалением о моём решении.
Тот день начался безмятежно. Безоблачное небо разливало по дворцу золотистый свет, непривычно жаркий для осени. Лучи солнца беспрепятственно струились сквозь оконные стёкла, наполняя покои тёплым сиянием, которое оттеняло шёлковые ткани и позолоту мебели. Лёгкий ветерок доносил с сада ароматы влажной земли и последних в этом году цветов, а откуда-то снизу, из глубины дворцовых кухонь, доносились дразнящие запахи готовящихся блюд - пряный запах мяса, сладкий дымок от выпечки, терпкий аромат специй, смешивавшийся с дымком углей.
Покои казались островком тишины. Догу Ага, верный евнух, заблаговременно избавил помещение от лишних слуг, отправив их выполнять нелепые поручения. Он застыл у дверей, словно тень, стоило кормилице, посланной Исхан Юсуфом, переступить порог с маленьким мальчиком на руках.
Чичек Бейаз, обычно кроткая и сдержанная, внезапно оживилась. С радостным возгласом она подозвала Эсен и поспешила навстречу гостье. Не церемонясь, она решительно забрала малыша из рук молодой женщины и, усадив его на мягкий персидский ковёр, принялась возиться с ним. Эсен, смеясь, присоединилась к игре. Мальчик заливался смехом, ничуть не смущаясь новой обстановки, его пухлые ручки хватали яркие бусины на кушаке Эсен, а маленькие пальчики цеплялись за шёлковые нити ковра.
Кормилица, которую звали Зейнеп, на мгновение замерла у дверей, обескураженная бесцеремонностью Пейк. Её взгляд метался между улыбающимися девушками и внушительной фигурой Догу Аги, застывшего у входа, словно гранитный страж. Но, собравшись с духом, она расправила плечи, разгладила складки своего скромного феранже и неторопливо направилась к дивану, где я полулежала, опираясь на гору вышитых подушек.
- Долгих лет жизни вам, Валиде-султан, - поклонилась она, повторяя заученную фразу, которая слетала с её губ при каждой нашей встрече.
- Иншаллах, Зейнеп, иншаллах, - улыбнулась я и указала на приготовленный чай и сладости. - Угощайся и расскажи мне всё, что у вас успело произойти с нашей последней встречи.
Женщина с благодарностью кивнула. Она взяла исходящую паром чашку, но так и не пригубила напиток. Её рассказ о жизни маленького Божкурта был подробным, словно выверенным, будто она повторяла заранее отрепетированный текст. Мелодичный голос Зейнеп обволакивал, но я невольно ощущала в нём скрытую напряжённость.
Слушая её, я с горечью осознавала, сколько упускаю в жизни сына. Мысль эта расползалась, как трещина: я вспомнила и старших детей - Бану Махпейкер, Мехмеда Хакана, - чьи судьбы протекали вдали от моего пристального внимания. Но прежде, чем я успела погрузиться в пучину сожаления, в дверь постучали.
Не дожидаясь ответа, в покои ворвался Мехмед Хакан. Его кафтан слегка сбился, будто он бежал, а лицо выражало смесь нетерпения и тревоги.
- Валиде! - воскликнул он, на ходу оправляя одежду. Сделав ещё пару размашистых шагов, он замер, как вкопанный, заметив Чичек и Эсен, сидящих на полу рядом с Божуртом. - Откуда здесь ребёнок?
Мехмед не на шутку удивился, и на мгновение его лицо утратило привычную маску властности. Казалось, он начисто забыл, зачем пришёл.
Сердце моё пропустило удар, а затем заколотилось так бешено, что я едва смогла сохранить невозмутимость.
- Я захотела посмотреть на сына Великого Визиря и внука моего первого мужа, - отозвалась я будничным тоном, краем глаза заметив, как Зейнеп опустила взгляд, будто боясь выдать тайну. - Исхан Юсуф согласился с разумностью моего желания и отправил во дворец вместе с сыном свою драгоценную наложницу.
Прежде я не замечала в нём этого, но, кажется, ему не нравилось, что до его отца-султана у меня был ещё один муж. Подтвердить эту догадку напрямую было немыслимо: спросить об этом - всё равно что бросить ему вызов. А заглянуть в глаза...
Султан избегал моего взгляда, упорно вглядываясь в Божурта, словно пытался прочесть в чертах мальчика ответ на невысказанный вопрос. Его ноздри слегка подрагивали, будто он чуял запах заговора, скрытого за невинной сценой.
Боясь, что он догадается о тайной связи, я решила сменить тему, привлечь всё его внимание к себе.
- Лев мой, что привело тебя в мои покои в столь ранний час? - произнесла я, слегка наклоняясь вперёд - так голос звучал мягче, почти игриво, будто прикосновение шёлка к коже. Утренний свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шёлковые занавеси, ложился на мои руки золотистыми полосами, оттеняя кольца с крупными изумрудами.
Мехмед встрепенулся, словно очнувшись от тяжёлого, зыбкого транса. На его лице промелькнуло облегчение, смешанное с досадой, - тень, которая тут же исчезла, оставив лишь жёсткую решимость. Он сохранял дистанцию с Зейнеп, будто опасался её взгляда, и, обойдя меня с другой стороны, опустился на брошенную у ног бархатную подушку. Его пальцы нервно сжали край ткани, выдавая внутреннее напряжение.
- Ах, да... - произнёс он, и в его голосе проскользнула нотка нетерпения. - Я хочу Эсен.
Вот так - без предисловий, без запинок, без тех мучительных колебаний, которые были, когда он просил Ханде. Всего за несколько дней юноша, напоминавший боязливую птицу в сильных руках, исчез. Теперь передо мной сидел султан - властный, непреклонный, чей взгляд больше не стыдился собственных желаний.
Эсен, всё ещё сидевшая на полу рядом с Божкуртом, медленно подняла глаза, будто только сейчас осознав, о чём идёт речь. Её лицо, обычно спокойное, словно маска, исказилось едва заметной тревогой. В её взгляде, светлом, как ясное небо за окном, застыл немой вопрос - не испуганный, а скорее настороженный, словно она готовилась к удару. Божкурт, мальчик с кудрявыми волосами, продолжал играть с деревянным кинжалом, ни о чём не подозревая.
- Ты просишь слишком многого, - произнесла я наконец, тщательно взвешивая каждое слово, как ювелир - драгоценные камни. Голос оставался ровным, но внутри разливалась горечь. - Сначала ты забираешь у меня одну из самых близких моих служанок, а теперь хочешь забрать и другую. Разве тебе мало тех наложниц, которых я отправляла в твои покои?
Мехмед мотнул головой - резко, почти по-детски, как капризный юнец, которому отказывают в долгожданной игрушке. Его губы дрогнули, будто он сдерживал упрямую улыбку.
- Матушка, пожалуйста. Я хочу Эсен. Более мне никто не нужен. Только Ханде и Эсен.
Его взгляд вновь устремился в центр комнаты, туда, где на узорчатом ковре всё ещё сидели служанки с мальчиком. Свет из окон ложился на их фигуры, очерчивая контуры энтари, вышитых серебряными нитями. Я замерла, пытаясь разгадать, на кого он смотрит сейчас: на Эсен, застывшую, как напуганная лань, и смотрящую на султана как завораженная, или на Божкурта, который, наивно улыбаясь, продолжал размахивать своим игрушечным клинком.
Сердце колотилось, как барабан на военном совете, но я заставила себя улыбнуться - натянуто, будто натягивала тетиву лука, готового выстрелить.
- Хорошо, - вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать слова. Они повисли в воздухе, тяжёлые, как капли дождя. - Сегодня же вечером я отправлю к тебе в покои Эсен.
В этот миг время, казалось, остановилось. Эсен вздрогнула, её пальцы судорожно сжались, но она не произнесла ни звука. Мехмед же, напротив, выпрямился, будто получив долгожданный дар, и его лицо озарила улыбка - искренняя, почти детская, которая на мгновение вернула мне того юношу, которого я когда-то знала.
Но я знала: это лишь отсрочка. Гарем, как паутина, затягивал нас всё глубже, и каждое моё решение могло стать последней нитью, разорвавшей хрупкое равновесие.
Я отвернулась к окну, делая вид, что поправляю складки шёлкового занавеса. За стеклом шептались акации и олеандры, омываемые утренним бризом, но в душе бушевала буря. Мехмед, уловив перемену в моём настроении, помедлил, прежде чем покинуть комнату. Его тень на мгновение накрыла узорчатый ковёр, а затем дверь бесшумно закрылась за ним.
Оставшись одна, я опустилась на кушетку, сжимая резной браслет на запястье. Что я наделала? Эсен была не просто служанкой - она была моим доверенным лицом, одним из связующих звеньев между мной и теми, кто плел интриги в дальних уголках гарема. Потерять её означало ослабить собственную позицию, сделать себя уязвимой перед сыном, который с каждым днём становился всё более дерзким.
«Но разве у меня был выбор?» - шепнула я себе, глядя на свои дрожащие пальцы. Его взгляд, настойчивый, почти отчаянный, лишил меня воли. Я вспомнила, как он, ещё мальчишка, прибегал ко мне с царапинами от игр в саду, ища утешения. Теперь этот мальчик вырос в мужчину, который больше не просил - он требовал.
Эсен... Её глаза запомнились мне с того момента, как она подняла взгляд. В них читался не страх, а понимание - понимание того, что её жизнь вот-вот изменится навсегда. Она знала, что гарем не прощает непокорности, но и не прощает слабости.
Я вызвала Кызлар-агасы, чтобы обсудить детали передачи Эсен. Он вошёл, низко склонив голову, но я заметила, как его глаза, привыкшие к тайнам, чуть заметно сузились.
- Пусть Эсен соберёт вещи к вечеру, - произнесла я, не оставляя места для возражений. - И проследи, чтобы никто не узнал об этом до того, как она окажется в покоях Султана.
Он кивнул, но губы его сжались - немой знак несогласия. Евнухи всегда хранили больше тайн, чем позволяли себе показать. Их молчание было оружием, отточенным годами службы.
И вот, буквально на следующее утро, разразилась первая буря. Ханде, узнав, что её сестра Эсен тоже стала наложницей султана, устроила скандал - шумный, яростный, переросший в настоящее побоище. Я оказалась невольной свидетельницей этого зрелища, когда решила сутра навестить свою бывшую одалиску.
Гарем гудел, как растревоженный улей. Служанки сбивались в кучки, перешёптываясь, а воздух пропитался запахом пота, страха и пролитого жасминового масла, которым умащивали волосы перед выходом к повелителю.
То представление живо напомнило мне сцену почти двадцатилетней давности, когда Пинар Айзада, тогдашняя фаворитка, изводила Фирузу Акджан - молодую наложницу, осмелившуюся, хоть и не по своей воле, привлечь внимание султана. Пинар травила её слухами, устраивала подлости, пока Фируза не исчезла из гарема, будто её никогда и не существовало. Это сравнение не вызвало у меня ничего, кроме горькой усмешки - особенно учитывая, что Ханде лишь недавно стала фавориткой и не успела получить ни нового титула (систему которых во зло мне придумал Альтан Дамир), ни даже тени беременности, которая могла бы укрепить её положение. Её стройная фигура оставалась гладкой, как поверхность озера перед бурей.
Показательные порки я презирала ещё со времён, когда притворялась обычной калфой и носила чужую личину, скрывая истинную силу. Но на сей раз я не выдержала. Гнев вскипел во мне, как лава, и я приказала Катибе-усте вынести Ханде наказание по законам гарема - публично, в Ташлыке.
Главной надзирательнице не требовалось повторять дважды. Она кивнула, и несколько евнухов тут же схватили Ханде. Та сопротивлялась отчаянно: царапала руки стражников, выкрикивала проклятия, которые эхом разлетались по коридорам, отражаясь от позолоченных стен. Её крики - пронзительные, как скрип ножа по стеклу - долго витали в воздухе, пока её вели к месту наказания.
Помогло ли это?
Ничуть.
Вместо того чтобы утихнуть, Ханде восприняла наказание как вызов. Она возобновила свои козни, действуя теперь с удвоенной хитростью. Её интриги становились всё изощрённее: она словно плела невидимую паутину, куда попадали неосторожные жертвы. Улики, которые я пыталась собрать, растворялись, как дым на ветру - поймать её за руку оказалось не проще, чем поймать тень на закате.
Слухи ползли, как змеи: якобы Ханде подкупает стражников, якобы она шлёт тайные послания врагам дворца, якобы она планирует отравить Эсен, чтобы вновь стать единственной.
Каждый раз, когда я пыталась проследить цепочку, нить обрывалась - словно сама тьма укрывала её деяния. Я бродила по тёмным коридорам, изучая записи, допрашивая слуг, но всё было тщетно. Ханде оставалась неуловимой, как призрак, скользящий между реальностью и кошмаром.
И с каждым днём я всё отчётливее понимала: эта игра только начинается.
Дни тянулись, как вязкий мёд, а напряжение в гареме сгущалось, подобно грозовым тучам над горизонтом. Ханде, казалось, черпала силу из каждого моего шага - чем больше я пыталась её подавить, тем яростнее она плела свои сети.
Однажды утром мне доложили, что Эсен, новая фаворитка, внезапно заболела. Служанки шептались, будто она жаловалась на резь в животе и странный привкус во рту. Я немедленно приказала лекарям осмотреть её, но они лишь развели руками: «Лёгкое расстройство желудка, госпожа. Ничего серьёзного».
Но я не верила. Слишком свежи были в памяти истории о ядах, растворяющихся в чае или духах, - Ханде откуда-то знала все тайные рецепты гаремных интриг. Я велела тайно проверить покои Эсен: там обнаружили пустой флакон из-под жасминового масла, который, по словам девушки, пропал накануне.
Вечером я вызвала Ханде к себе. Полумрак комнаты, освещённой лишь несколькими лампадами, подчёркивал напряжённость момента. Ханде вошла, высоко подняв голову, - её шёлковое энтари цвета чайной розы мерцало в тусклом свете. Её лицо, как всегда, было маской невинности: тонкие брови слегка приподняты, губы сложены в полуулыбке. Но я заметила лёгкую дрожь в её пальцах, когда она теребила золотую нить на поясе.
- Вы обвиняете меня? - спросила она, вскинув бровь. - Разве я не страдаю от потери сестры?
Я подалась вперёд, мои пальцы добела впились в резные подлокотники кресла, а голос упал до ледяного шёпота, режущего воздух, словно лезвие:
- Страдание не оправдывает яд. Если с Эсен случится беда, ты ответишь.
Ханде рассмеялась - звонко, почти искренне, но в этом смехе, как в лезвии, спрятанном под шёлковой тканью, чувствовалась сталь.
- Вы слишком подозрительны, Валиде, - произнесла она, чуть наклонив голову, словно оценивая мою реакцию. - Или боитесь, что я отниму у вас контроль?
- Какие дерзкие слова слетают с твоего отравленного языка! - воскликнула я, чувствуя, как ярость вскипает в груди, обжигая горло. Ногти, длинные, покрытые тёмным лаком, впивались в дерево, оставляя полукруглые вмятины. - За одно это я должна была бы отправить тебя к Катибе-усте, чтобы ты навсегда запомнила урок!
- Но вы так не поступите, - самоуверенно произнесла она, слегка приподняв подбородок, будто бросая мне вызов. - Не теперь, когда султан даровал мне титул Баш-Икбал. - Её голос звучал мелодично, но в нём проскальзывала насмешка, от которой у меня внутри всё закипело.
Она неторопливо поправила рукав своего шёлкового энтари, будто демонстрируя своё новое положение, и добавила:
- Я знаю вас. Не один год прослужила вам. Могу с уверенностью сказать: сердце ваше мягко, а в интригах вы не сильны. Иначе не прозябали бы столько лет в Старом дворце, влача жалкое существование.
У меня дёрнулся глаз. В виске запульсировала боль, острая, как удар ножа. Сколько в её словах было дерзости - и столько же слепой глупости!
Я мысленно прокляла тот день, когда, вернувшись из изгнания и заняв место Валиде-султан, приказала вышвырнуть старых слуг из гарема. Эти верные тени, годами шептавшие мне о дворцовых сплетнях, могли бы предупредить меня о растущей угрозе. Теперь же коридоры, некогда полные шёпотов о моих прошлых деяниях, молчали - и Ханде, ослеплённая своим новым титулом, осмеливалась бросать мне вызов прямо в лицо, нагло, без тени уважения.
- Какую же я змею пригрела у себя на груди... - процедила я, впиваясь ногтями в ладони.
- Подождите ещё немного, - парировала Ханде, чуть наклонив голову, будто оценивая мою ярость с холодным любопытством. Её губы, подкрашенные кармином, слегка дрогнули в усмешке, а глаза, светлые, как голубые топазы, сверкнули вызовом. - Вот я рожу повелителю сына...
- Какая самонадеянность! - взорвалась я, резко вскакивая с кресла. Полы феранже взметнулись, шурша, как змеиная чешуя, рассекающая воздух. Я нависла над ней, и тень моя накрывала её, как грозовая туча. - Думаешь, сможешь родить сына первой? Думаешь, шехзаде тебя спасёт? Как смешно! Сколько таких, как ты, было за всю историю - не сосчитать. И где они теперь? В безымянной могиле, вот где!
Ханде встретила мой гнев с усмешкой, не отводя взгляда. Её спина оставалась прямой, будто выточенной из мрамора, а голос, когда она заговорила, звучал почти лениво, с оттенком снисходительности:
- Я не думаю, - ответила она, медленно растягивая слова. - Я знаю. И не стоит пугать меня, Валиде. Я не проиграю.
- Проиграешь! - улыбнулась я, и эта улыбка была острее кинжала.
У Ханде дёрнулась челюсть - едва заметно, но я уловила этот проблеск уязвимости.
- Вином Повелителя долго не удержишь. И ничего хорошего из твоих методов не получится. Что, думала, никто не узнает о твоих уловках? - я наклонилась к ней, понизив голос до шёпота, пропитанного ядом. - Кутуджа-уста и Чашнигир-уста видят и слышат всё, а я знаю всё, что знают они. Да и такие уловки стары, как мир. И конец их известен давным-давно.
Вопреки моему упрёку, Ханде не стушевалась. Её лицо оставалось бесстрастным, лишь уголок рта чуть дёрнулся, выдавая скрытое напряжение. Она расправила плечи, вздёрнула подбородок и, глядя мне прямо в глаза, произнесла с ледяной уверенностью:
- Вы слепы. И ничего не знаете.
Этот разговор оставил во мне гнетущее предчувствие - будто тёмная тень скользнула по стенам зала, оставив после себя запах тления. Я немедленно приказала евнухам усилить охрану вокруг Эсен, но понимала: Ханде найдёт способ обойти любые преграды. Её ум был гибок, как тростник, - гнётся под натиском, но не ломается, а лишь выжидает, чтобы выпрямиться вновь.
- А ты теряешь хватку, - раздался насмешливый голос Исхана Юсуфа за моей спиной. Он, видимо, стоял у окна, скрытый сумрачной завесой, и наблюдал за сценой, словно хищник, изучающий схватку двух змей. - Пигалица, росшая полжизни подле тебя, заткнула тебя за пояс...
Голова болела всё сильнее - словно невидимый молот колотил по вискам. Я приложила холодные пальцы к пульсирующим точкам, но кожа горела, словно под ней тлел раскалённый уголь. Контраст между ледяными подушечками пальцев и обжигающей поверхностью казался издевательством, усугубляя мучительную пульсацию.
- Даже не начинай, - выдохнула я, чувствуя, как усталость сдавливает грудь. - У меня ещё куча дел, чтобы уделять Ханде всё своё внимание, как Эсин Кютай Султан уделяла Пинар Айзаде.
Юсуф цокнул языком, выходя из тени. Его лицо, обычно невозмутимое, как гранитная статуя, сейчас чуть дрогнуло, выдавая лёгкое беспокойство. Свет упал на его резкие черты, подчёркивая глубокие морщины у глаз - следы бессонных ночей и дворцовых интриг.
- Совсем не бережёшь себя, - заметил он, шагнув ближе. Его тень легла на пол, переплетаясь с моей, будто два змеиных силуэта. - Неужели, кроме работы регента и обязанностей Валиде-султан, у тебя не остаётся времени ни на что другое?
- И это мне говорит человек, который так погряз в обязанностях великого визиря и поисках тех, кто отправил наёмников в мой шатёр на охоте, что не появлялся на моих глазах уже несколько месяцев? - парировала я, не отрывая ладоней от висков. Пальцы впивались в кожу, словно пытаясь удержать расползающийся разум.
Юсуф обиженно фыркнул.
- Вообще-то, я появлялся, - возразил он, небрежно поправляя рукав кафтана. - Да только ты к тому времени уже спала.
Я устало усмехнулась, но головная боль нарастала, будто кто-то ритмично вбивал гвозди в мой череп. Тени в комнате сгущались, приобретая очертания неясных фигур, а воздух становился густым, как патока, - казалось, его можно резать ножом. Я чувствовала, как пот стекает по вискам, оставляя солёные дорожки.
- Возможно, тебе стоит отдохнуть, - добавил Великий Визирь, смягчая тон. Его голос, обычно резкий, теперь звучал почти мягко, как шёпот ветра в кронах платанов. - Ты слишком много берёшь на себя.
Я медленно отвернулась от окна, стараясь не выдать, как сильно меня тяготит эта слабость. За стеклом сгущались сумерки, и тени в саду казались острыми, как клинки, будто сами стены дворца дышали угрозой. Пальцы всё ещё прижимались к вискам, будто пытаясь сдержать бурю, разбушевавшуюся внутри черепа - пульсирующую, раскалённую, готовую разорвать разум на части.
Исхан следил за мной с тем сдержанным беспокойством, которое всегда пряталось за его насмешливой маской - как клинок, спрятанный в шёлковом рукаве. Его взгляд, обычно колючий и ироничный, сейчас смягчился, но в нём таилась тревога, словно он боялся, что я рассыплюсь, как хрупкий фарфор, от малейшего прикосновения.
- Отдых? - переспросила я, криво усмехнувшись. - Ты забываешь, Юсуф, что я не могу позволить себе роскошь слабости. Пока Ханде дышит, пока её змеиный язык ещё цел, пока неясная угроза шлёт ко мне наёмников, а дворцовые коридоры полнятся шёпотами, я должна быть начеку. - Я резко убрала руки от лица, выпрямилась, будто сбрасывая невидимый груз, и голос мой зазвучал твёрдо, как сталь. - К тому же у меня есть дела поважнее мигрени.
И тут я осознала, что Юсуф подошёл ко мне почти вплотную - так близко, что я чувствовала тепло его дыхания, запах сандала и дыма дальних лагерных костров, впитавшийся в его одежду. Его тень накрыла меня, словно щит, а присутствие - тяжёлое, мужское, надёжное - как никогда прежде дарило странное, почти болезненное успокоение.
Когда мои слова затихли, он осторожно взял моё лицо в свои тёплые ладони - шершавые от мозолей, оставленных рукоятью меча. Его пальцы, грубые, как кора дуба, контрастировали с моей бледной кожей, и на мгновение боль притупилась, будто его прикосновение отвело лезвие от моего виска. Он наклонился, прижимая свой лоб к моему, - жест одновременно интимный, почти ритуальный.
- Да, Лунная Душа, тебе нужен отдых, - пробормотал Великий Визирь, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде, тёмном, как штормовое море, читалась искренняя тревога. - Те, кто жаждет твоей гибели, только и ждут, когда ты ослабишь хватку. А ты её ослабишь, если окончательно забудешь об отдыхе. Усталость затуманивает разум, а напряжение ломает даже самые крепкие стены. Ты не сможешь разглядеть ловушку, пока не станет слишком поздно.
Боль медленно отступала, будто туман, рассеивающийся под первыми лучами луны. С каждым мгновением дышать становилось легче, а тяжесть в висках растворялась, как соль в воде. От облегчения я прикрыла глаза, позволяя себе на краткий миг стать уязвимой - впервые за долгие недели, месяцы и годы.
- Хорошо, - согласилась я, когда в голове прояснилось окончательно, а мы, неизвестно сколько простояв без движения, всё ещё прижимались лбами друг к другу, словно два воина, делящих один воздух. - Но что я получу взамен?
- За свой собственный отдых ты ещё хочешь что-то взамен? - удивился Исхан и всё же отстранился, будто желая лучше разглядеть моё лицо - возможно, чтобы убедиться, что я не шучу. Его брови слегка приподнялись, а в уголках губ мелькнула тень привычной насмешки, но глаза оставались серьёзными.
Однако моё предположение оказалось неверным. Я всё ещё стояла с закрытыми глазами, когда почувствовала, как его губы легонько коснулись моего лба - невесомо, как пёрышко, но от этого прикосновения по спине пробежала дрожь.
- Как только отдохнёшь, Лунная Душа, - произнёс он, и голос его звучал теперь мягче, чем прежде, - я расскажу тебе всё, что смог узнать о твоих врагах.
После его слов я тут же распахнула глаза и с откровенным ребячеством, которое само собой вырвалось наружу, заявила:
- Ну всё, я отдохнула. Можешь рассказывать.
- Айжан... - с укоризной вздохнул мужчина, и я вздрогнула.
Меня давно не называли по имени. Я так давно не слышала собственное имя, данное при рождении, что оно обожгло, как забытый шрам, внезапно открывшийся под слоем бинтов. На мгновение мир замер, а сердце забилось неровно, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. Чтобы скрыть глупую, почти детскую неловкость, я обвила руками талию Юсуфа, прижалась к его груди, ощущая сквозь ткань силу мышц, тепло живого тела.
- Не отпущу, пока не расскажешь, - шепнула я, стараясь, чтобы голос звучал легко, но внутри всё дрожало, как натянутая струна.
- Мне не стоило говорить тебе об этом... - ещё раз вздохнул мужчина, и в его тоне сквозила досада - словно он сам не понимал, как позволил себе столь опрометчивую откровенность.
- Не стоило, - просто согласилась я, не отступая.
Он выпрямился, будто принимая неизбежное, и произнёс:
- Тогда у нас будет новый уговор: я рассказываю всё, что узнал, а ты идёшь отдыхать - и завтра весь день посвящаешь себе. Никаких дел, никаких интриг, только покой.
Я улыбнулась, сама удивляясь, откуда взялись силы на такое ребячество и кокетство. Даже в юности я едва ли позволяла себе столь открытую игривость - долг, власть, маска неприступности сковывали меня крепче цепей.
- Ничего не могу обещать про завтра, - отозвалась я, нарочито беспечно, хотя мысли метались, как птицы в клетке. - Только если ты сам не станешь проверять исполнение нашего договора... Особенно в хаммаме.
Исхан покачал головой, и в его взгляде мелькнуло нечто, чему я не смогла дать имя. Затем он резко подхватил меня на руки - так легко, будто я весила не больше пера, - и опустил на постель, а сам сел на самый край кровати, устремив на меня взгляд, острый, как клинок.
На мгновение мне захотелось вообще ничего не говорить. Притвориться, что ничего из нашего разговора не было и мы ни о чём не пытались договориться. И тут же вновь погрузиться в документы, от которых мне пришлось оторваться из-за плохого самочувствия Эсен и последующего разговора с Ханде. Но усталость, тяжёлая, как свинцовая пелена, вдруг накрыла с головой, лишив воли к сопротивлению.
Комната кружилась, словно стены медленно растворялись в сумраке, а свечи на столе дрожали, отбрасывая искажённые тени. Я прикрыла глаза, пытаясь собрать остатки сил, но они утекали, как песок сквозь пальцы.
Наконец, я тихо произнесла:
- Договорились.
Юсуф несколько мгновений молча смотрел на меня, прищурившись, словно взвешивал, стоит ли нарушать хрупкий баланс между осторожностью и доверием. Его взгляд скользил по моему лицу, будто пытаясь прочесть мысли, скрытые за усталостью и тревогой. Затем черты его лица смягчились, и он наклонился чуть вперёд - пламя свечей дрогнуло, и тени заплясали на смуглых скулах, подчёркивая жёсткую линию скул и лёгкую щетину.
- Хорошо, - произнёс он негромко, и в его хрипловатом голосе проскользнула нотка усталости, которой я раньше не замечала. - Но обещай, что после этого ты действительно отдохнёшь.
Я кивнула, стиснув зубы, чтобы не выдать дрожь в руках. Комната всё ещё покачивалась, как лодка в неспокойном море, а стены словно сжимались, давя на виски. Голова кружилась, но я изо всех сил старалась сохранять ясность ума - слишком многое стояло на кону.
Великий Визирь вздохнул, медленно расправляя складки кафтана, и начал рассказ. Его голос звучал ровно, но в паузах между фразами я улавливала напряжение. Он поведал всё, что сумел выяснить о мужчинах, напавших на меня в охотничьем шатре: кто они, откуда взялись, как он вышел на их след и кто их нанял.
Информация, увы, напоминала жалкие крупицы песка в пустыне:
Нападавшие - безымянные наёмники из самых тёмных закоулков блистательной столицы. Они обитали в трущобах, где царили нищета, преступность и безразличие властей. Их знали как безжалостных бойцов, готовых за медяк пролить чужую кровь.
Заказчик - таинственная женщина, называющая себя «Госпожой». Она всегда скрывалась за плотной паранджой, не позволяя никому увидеть лицо, и вела дела из самого дна города - из лабиринта грязных переулков, где даже стража боялась появляться.
Юсуф сделал паузу, глядя на пламя свечи, будто ища в нём ответы. Затем, понизив голос до шёпота, добавил:
- Кроме того, у неё есть союзник во дворце. Кто-то, кто передаёт ей сведения о твоих перемещениях, о решениях, которые ты принимаешь.
Эти слова обожгли, как удар хлыста. Я резко села, позабыв об изнеможении, и впилась взглядом в мужчину, будто могла силой воли вырвать из его разума имя предателя. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук эхом разносился по комнате.
- Кто? - выдохнула я, и голос предательски дрогнул. - Кто этот предатель? И кто эта «Госпожа»?
Он покачал головой, и его тёмные глаза потемнели, как небо перед грозой. Морщины на лбу углубились, выдавая внутреннюю борьбу.
- Пока не знаю, - произнёс он, и в голосе прорезалась сталь. - Но я близок к разгадке. Как только узнаю - ты будешь первой, кто об этом узнает.
Я с трудом сглотнула, пытаясь уложить в голове эту информацию. Некая госпожа в городе, наёмники, предатель во дворце... Каждый новый фрагмент мозаики делал картину ещё более зловещей. А ещё очень подозрительной.
Словно Исхан давно уже всё узнал, но отчего-то не хотел мне говорить.
- Почему ты рассказываешь мне это сейчас? - спросила я, наконец, глядя ему прямо в глаза. - Почему не раньше?
Великий Визит усмехнулся, но улыбка вышла горькой.
- Потому что ты слишком упряма, чтобы слушать, пока не упадёшь. А я... - он помедлил, - я не хочу, чтобы ты погибла из-за собственной гордости.
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Я хотела возразить, сказать, что гордость - это не слабость, что я обязана стоять до конца, но силы стремительно таяли. Веки налились свинцом, мысли путались, словно дым от костра.
- Ладно, - прошептала я, опускаясь обратно на подушки. - Я... я выслушала. Теперь уходи. Мне нужно... отдохнуть.
Юсуф поднялся, но вместо того, чтобы уйти, склонился надо мной, накрывая одеялом. Его пальцы на мгновение задержались на моём запястье, будто измеряя пульс, а затем он тихо произнёс:
- Я буду рядом, Лунная Душа. Спи.
Я не успела понять, что означает "я буду рядом" в его понимании, потому как стоило ему чуть отойти от кровати, как я провалилась в темноту - сон без сновидений.