.
В кухне всё было по-прежнему: тишина, старый холодильник, медленно капающий кран, запах кофе. Рон стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел, как в небе плывут облака. Ему не нужно было много слов, чтобы понять — этот вечер станет точкой.
Точкой возврата. Или точкой финала.
На столе лежал его телефон. Экран всё ещё светился от вчерашнего звонка — «Вызов завершён: Блэквуд». Ни нотки агрессии. Ни наезда. Ни упрёка. Только спокойствие. Что-то, чего Рон не ожидал от отца Ариеллы.
Он не спал почти всю ночь. Гулял по дому босиком. Вышел в сад. Вернулся. Снова смотрел на потолок, слушал, как тикают часы. Он не знал, чего ожидать от этого визита. Он не знал, чего ожидать от неё.
— Она разорвала помолвку. Эта мысль всё ещё не укладывалась в голове.
Три года.
Три года тишины. Боли. Молчаливой ненависти и непрошеной любви. Всё это время он боролся сам с собой — убеждал, что она выбрала. Что она решила. А теперь — всё меняется?
Он открыл шкаф. Достал рубашку. Остановился. Провёл пальцами по ткани. Гладкий хлопок, серо-синий оттенок. Он не думал о том, как выглядит — слишком долго не было для кого. Но сегодня… сегодня всё было иначе. Он выбрал белую рубашку. Ту самую, что одевал на свадьбу Марка и Ланы.
Надел. Застегнул пуговицы до самого верха. Сел на край кровати и обул чёрные ботинки. Поднялся. Подошёл к зеркалу.
Взглянул на себя.
— Ты не телохранитель. Ты не чужак. Ты мужчина, который однажды потерял всё. И может — не должен — но хочет вернуть.
Он провёл рукой по коротким волосам, вздохнул глубоко и тяжело, как перед боем.
На кухне пропищал чайник. Он налил себе чашку крепкого чёрного кофе. Сделал глоток. Горечь — как отражение всего внутри. Но бодрит.
Перед тем как выйти из дома, он бросил взгляд на гараж. На старую вывеску с фамилией отца. Машинально сжал ключи в руке.
Он закрыл дверь, спустился по ступенькам, открыл машину. Завёл двигатель. Включил радио — и тут же выключил. Сегодня он хотел тишины. Хотел слышать, как бьётся собственное сердце.
И оно билось громко. Потому что впереди — ужин. И, возможно, ответы.
И, возможно… Ариелла.
---
Вечер опустился на особняк Блэквудов, как тяжёлая бархатная штора — сдержанно, величественно, окончательно. Ворота закрылись за машиной Рона, и он глубоко вдохнул, стоя у двери. На этот раз он пришёл не вежливо выслушивать, не прятать чувства, не играть в деликатность. Он пришёл говорить правду. Всё, что держал в себе три года.
Дверь открыл дворецкий, тот самый, который служил Блэквудам ещё с детства Ариеллы. Его лицо не выдало ни удивления, ни улыбки — лишь лёгкий кивок, молчаливое приглашение войти. В холле пахло воском и мятой. Где-то на втором этаже скрипнула дверь. Рон сжал кулаки. Сердце билось громче, чем шаги по мрамору.
Они ждали его в кабинете. Ариелла стояла у окна, её силуэт подсвечивался мягким светом лампы. На ней был тёмно-синий костюм — строгий, безупречный, но на фоне её усталого лица он казался бронёй. Отец сидел в кожаном кресле, закинув ногу на ногу, в одной руке бокал с вином.
— Рон, — тихо сказал он, вставая. — Проходи. Присаживайся. Мы рады, что ты откликнулся на приглашение.
— Я пришёл не ради приглашения, — спокойно ответил Рон, подходя ближе, не садясь. — Я пришёл, потому что не могу больше молчать.
Ариелла обернулась. В её глазах было столько эмоций, что Рон невольно сделал шаг назад. Она посмотрела на него так, будто хотела сказать тысячу слов и не могла подобрать ни одного. Губы дрогнули, но остались плотно сжаты.
Отец Ариеллы нахмурился.
— Я слушаю тебя, Рон.
— Я люблю вашу дочь, — сказал он. — Любил все эти годы. И она тоже меня любила. Мы оба делали ошибки. Но я пришёл сказать: больше не хочу жить прошлым. Я не хочу отказываться от Ариеллы только потому, что так когда-то решил. Я здесь, чтобы быть с ней. Если она тоже этого хочет.
Тишина. В комнате стало душно, будто воздух сгустился между ними.
— Это очень громкие слова, — медленно произнёс отец. — Но ты не забыл, как всё было? Три года назад она стояла перед публикой с кольцом Феликса. Ты уехал. И все эти годы мы строили планы, исходя из других ожиданий.
— Я знаю, — перебил Рон. — Но вы не знаете, почему она это сделала. Вы не знали о том видео, которое ей подбросили. О той лжи, которая разрушила всё. Я узнал об этом только недавно. И да, я уехал, потому что не мог дышать в городе, где каждый уголок напоминал о ней.
Ариелла шагнула ближе. Голос её дрожал, но был твёрдым:
— Папа… Он говорит правду. Тогда я не могла дышать от боли. Я сказала "да", потому что хотела наказать себя за то, что чувствую. Потому что не могла простить себе слабости. И потому что боялась, что он действительно был с другой.
Отец медленно повернулся к дочери.
— Ты могла мне всё рассказать.
— Я пыталась, но ты видел в Феликсе только союз, перспективу, продолжение. А я не могла больше быть дочерью, которая подводит.
Он молчал. Поставил бокал на стол. Подошёл к окну, так же, как стояла она минутами ранее. Рон не сводил с неё глаз. Он видел, как она сжимает руки, чтобы не дрожали. Как тяжело ей даётся каждый вдох.
Наконец, отец заговорил:
— Вы взрослые. Вы оба. И если ты, Рон, намерен быть рядом не как вспышка из прошлого, а как настоящий мужчина, который готов взять на себя ответственность за чувства и поступки — я не стану стоять на пути.
Он повернулся.
— Но только при одном условии. Что ты не исчезнешь снова. Не дашь ей повода снова сомневаться. Потому что я не позволю второй раз наблюдать, как моя дочь медленно умирает изнутри.
Рон подошёл к Ариелле. Протянул руку. На этот раз — спокойно, уверенно, без принуждения.
— Я здесь. И я не уйду.
Ариелла взяла его руку.
— И я тоже.
---
В столовой было тепло. Большая хрустальная люстра отбрасывала мягкий свет на длинный дубовый стол, уставленный изысканными блюдами: утка с апельсиновым соусом, картофельный гратен, салат с инжиром и горгонзолой, домашний хлеб, красное вино в тонких бокалах. Атмосфера была почти интимной, как будто всё это происходило не в особняке с фамильными портретами, а в чьей-то уютной кухне, где каждый жест был пропитан доверием.
Мать Ариеллы оживлённо рассказывала о последнем благотворительном вечере, отец расспрашивал Рона о бизнесе — теперь уже не как глава влиятельной семьи, а как мужчина, пытающийся понять другого мужчину, претендующего на сердце его дочери.
Рон держался спокойно. Его голос был ровным, движения неторопливыми. Но когда он смотрел на Ариеллу — всё остальное исчезало. Она сидела рядом, сдержанная, элегантная, но глаза выдавали то, что не могли скрыть манеры: облегчение. И нежность. И страх — что всё может снова исчезнуть.
— Значит, ты решил остаться? — спросил отец, подливая Рону вина.
— Пока что да. Мои мастерские продолжают работать и без меня, а здесь… многое, что требует моего присутствия, — он посмотрел на Ариеллу. — Особенно теперь.
Мать Блэквуд отложила салфетку и с мягкой улыбкой обратилась к дочери:
— Думаю, теперь ты наконец сможешь выбрать платье, которое действительно хочешь, а не то, что одобрили все вокруг.
Ариелла улыбнулась. Тихо. Но в этой улыбке было больше света, чем в комнате.
Они ужинали долго. Без напряжения, без притворства. Были и паузы, и смех, и моменты, когда все замолкали — не потому, что не о чем говорить, а потому что наконец позволено просто быть.
Когда ужин подошёл к концу, отец Блэквуд встал первым:
— Спасибо, что пришёл, Рон. Это был ужин, которого нам всем давно не хватало.
— И мне, — ответил Рон, вставая.
Он обернулся к Ариелле. Она уже стояла рядом, словно знала, что сейчас он скажет:
— Пойдём.
Они вышли на веранду. Вечер был тихим, пахло травой и звёздной ночью. Рон повернулся к ней, как когда-то в той самой машине три года назад, но теперь — с ясным взглядом.
— Теперь всё будет по-другому. Не идеально. Не без боли. Но по-настоящему.
Ариелла кивнула.
— Потому что теперь — мы выбираем друг друга.
Он обнял её. Без спешки. Без оглядки. Просто обнял. И в этом объятии наконец растворились все сожаления, вся злость, вся боль.
И осталась только она.
Любовь.