ЧАСТЬ II. Глава 28
14 дней до моего возвращения
ДЖЕЙН: Самолет коснулся земли почти незаметно. Только сердце сбилось с ритма – первым уловило то, чему разум еще долго будет сопротивляться. Я прилетела в Испанию, окончательно признавая: назад, в прежнюю версию себя, уже не вернусь.
Я откинулась на спинку кресла, вглядываясь в иллюминатор. Выжженный солнцем пейзаж казался лекарством: все здесь дышало яркостью, почти болезненной после лондонской серости.
В салоне зашумели. Пассажиры поднимались, торопливо снимали сумки с верхних полок, переговаривались на разных языках. Щелкали металлические ремни безопасности – их звук напоминал затворы фотоаппаратов. Где-то позади наконец умолк уставший, капризный ребенок.
Я оставалась неподвижной, пока вокруг меня нарастала привычная дорожная суета. Каждый уже мысленно существовал где-то дальше: в такси, в гостиницах, в объятиях тех, кто ждал их возвращения. А я все еще была там, в Лондоне. В той квартире и в том утре, наедине с твоим взглядом.
Достала телефон и включила.
С того прощания в аэропорту – ни одного нового сообщения. Экран вспыхнул и тут же погас у меня в ладони. И все же я ждала – глупо, почти унизительно, – что ты пойдешь вопреки своей собственной сдержанности. Напишешь хотя бы короткое: «Ты долетела?» или «Ты в порядке?».
Но ты молчал.
Наверное, так и должно было быть. Я сама попросила время. Сама уехала, оставив между нами паузу, которая должна была стать спасением. Однако твое молчание болело во мне сильнее, чем хотелось признать.
Я убрала телефон глубоко в сумку, хотя знала: все равно буду ждать этой вибрации телефона всем телом.
Пассажиры все еще теснились в проходе. Кто-то нетерпеливо переминался с ноги на ногу, кто-то уже говорил по телефону, прикрывая рот ладонью, будто спасая собственные слова от лишнего шума. Суетливая жизнь напоминала о себе со всех сторон, равнодушная к тому, что творилось у меня внутри.
Рядом прошла стюардесса, вежливо намекая: пора покинуть самолет. Я улыбнулась, кивнула.
Поднялась – ноги слушались плохо, словно я не спала всю ночь. Достала дорожную сумку с верхней полки и вышла к трапу в числе последних.
Испанский воздух ударил в лицо сухим теплом. От него хотелось сразу закрыть глаза и вдохнуть глубже. Совсем не такой, как в Лондоне или Чикаго. Он пах морем, солнцем и пылью старых дорог.
Ветер трепал выбившиеся из прически волосы. Где-то вдалеке кричали чайки. Моря я еще не видела, но точно знала – оно рядом. Мама всегда говорила, что его узнаешь по запаху раньше, чем по виду. В детстве, среди чикагского камня и асфальта, я не понимала этого. Теперь же просто стояла и дышала, ощущая не столько облегчение, сколько долгожданное право ненадолго остановиться. Душа словно просила разрешения выпасть из тела, прилечь где-нибудь на полу, и чтобы ее не трогали хотя бы несколько часов.
Получив багаж, я двинулась к выходу из терминала. Мимо проносились люди с чемоданами на колесиках: растерянно оглядывались и обнимались со встречающими, спешили на парковку. Я стояла неподвижно среди этого хаоса и впервые за долгое время не чувствовала на себе ничьего взгляда. Здесь никто не видел во мне жену Дэниела Рейнолдса, часть его славы, приложение к его жизни.
И только тогда я призналась себе: я сбежала.
Не только из Лондона. Не только от разговора, который не смогла бы довести до конца. Я сбежала от самой себя – от жизни, ставшей тесной до боли.
– ¿Taxi, senorita?[1] – раздалось слева.
Я обернулась.
Пожилой мужчина в светлой рубашке смотрел выжидающе. В руке он держал связку ключей с брелоками-флагами разных стран.
– Si,[2] – ответила автоматически.
Он лучисто улыбнулся, кивнул и жестом показал следовать за ним.
Я подхватила ручную кладь – небольшой чемодан, вместивший все, что я планировала взять в эту поездку. Ничего лишнего. Только самое необходимое.
Старенький белый Сеат Толедо с чистыми, но потертыми сиденьями и ароматизатором-елочкой пах на удивление приятно – ванилью и чем-то цитрусовым. Водитель помог загрузить багаж. Я села на заднее сиденье и назвала адрес. Родители поселились в Кабо-де-лас-Уэртас – тихом районе на востоке Аликанте, где до моря можно было дойти за десять минут узкой дорогой между белоснежными домами и оливковой рощей. Престижное место вдали от курортных зон: виллы на склонах, скалистые бухты, прогулочные дорожки и пирсы. Все, как мечтала мама.
– Полчаса, если без пробок, – обронил водитель, заводя двигатель.
Я откинулась на спинку сиденья и смотрела в окно, жадно цепляясь взглядом за пейзаж, лишь бы ненадолго заглушить внутренний шум. Местами сухая трава, выжженная солнцем до золота. Редкие пальмы, торчащие среди камней. Многоэтажки с полосатыми навесами на балконах, выдвинутыми от беспощадного света. Дома с терракотовыми крышами, разбросанные по склонам подобно кубикам, рассыпанным кем-то в архитектурной спешке. Мир здесь выглядел вымытым до ослепительной чистоты: четкие линии, глубокие тени, цвета, насыщенные до предела.
В салоне звучало испанское радио. Ритм гитары, мягкие мужские голоса – что-то неуловимо южное, узнаваемое с первых нот. Должно быть, фламенко. Я никогда не умела разбираться в музыке так, как ты.
Иногда мне казалось: если смотреть в эту бесконечную синеву достаточно долго, внутри тоже однажды станет тихо. Словно солнце способно испепелить затаившуюся тревогу, страх и вопросы, на которые долгое время не было ответа.
Но мысли возвращались в аэропорт Хитроу.
К тебе.
К тому моменту, когда мы стояли друг против друга и ты смотрел так, будто решал: остановить или отпустить.
Я вспомнила секундную дрожь в уголках твоих губ. То, как пальцы нежно коснулись моей щеки перед тем, как я вошла в зону регистрации.
Ты мог остановить меня. Одним словом. Одним движением. Да просто взглядом.
Но ты не сделал этого.
И теперь я сидела в такси в чужой стране, пытаясь разобраться: это было уважение к моему выбору? Или ты снова решил не бороться?
Я медленно провела пальцем по губам.
Если бы ты тогда поцеловал меня – как в то утро, когда все изменилось, – я бы не улетела. Это я знала слишком хорошо.
Таксист свернул на проселочную дорогу, и впереди показались знакомые ворота, увитые бугенвиллеей.
– ¿Aqui? – спросил водитель.
– Да. – Я потянулась за сумкой. – Gracias.[3]
Расплатившись, вышла из машины, достала багаж и замерла перед воротами, не решаясь войти. За этой калиткой начиналась другая жизнь. Здесь я была дочерью, а не женой, изменившей мужу с первой большой любовью. Просто Джейн. Просто той, кем была до всего этого.
Странное чувство: этот дом не был моим. Мама с отчимом купили его спустя год после моей свадьбы с Дэниелом – видимо, поняли, что в старый чикагский дом я уже не вернусь. В ту комнату с плакатами на стенах и детским велосипедом в гараже.
Впервые я увидела этот дом на фотографиях, которые мама присылала по электронной почте: большая терраса с плетеными креслами, кухня с белыми фасадами, вид на море с холма, ровные ряды пальм. Он показался мне уютным. Таким, куда хочется приехать.
Но, стоя перед дверью, я все равно ощущала себя гостьей. Все здесь было правильным – цвет стен, горшки с геранью и лавандой, кованый номер на воротах, – и все же в слово «дом» эти детали никак не складывались.
Я нажала на звонок.
Через минуту дверь распахнулась, и мама, как всегда, выбежала на крыльцо так стремительно, будто я прилетела не из Лондона, а вернулась с другой планеты.
– Джейн... Моя девочка! – Айрис обняла меня крепко, по-настоящему, обеими руками прижала к себе со свойственной матерям тревожностью, что требует убедиться: ты здесь, живая и целая.
Я уткнулась лицом в ее плечо и вдруг почувствовала, как внутри меня что-то начинает понемногу отпускать.
От нее пахло солнцем, ромашковым кремом и кухней. В этом запахе, в этом прикосновении, в этих руках, гладивших меня по спине, было мое детство. Простое, по-своему неидеальное, давно ушедшее – и все равно мое.
– Господи, ты совсем исхудала, – сказала мама, отстраняясь и вглядываясь в мое лицо с той особенной, исключительно материнской пристальностью, от которой невозможно спрятаться. – Муж тебя совсем не кормит? Ты выглядишь даже немного... изможденной.
Я улыбнулась через силу, сдерживая наворачивающиеся слезы.
– Все нормально, мам.
– Ты всегда так говоришь.
– Потому что обычно так и есть.
Айрис кивнула, но в ее глазах осталось сомнение. Будто она словила меня на маленькой лжи и не решила, стоит ли принимать на веру мое «нормально».
– Бернар на кухне. Решил приготовить паэлью к твоему приезду и уже час разговаривает исключительно с рецептом. – Она потянула меня внутрь. – Я бы сказала ему, что шафрана слишком много, но, ты же знаешь, он меня не послушает.
– Я все слышу, дорогая! – донеслось из глубины дома.
Я улыбнулась уже по-настоящему.
Бернар стоял у плиты в льняной просторной рубашке и таким сосредоточенным видом, будто от этой паэльи зависело как минимум мировое равновесие. На нем был мамин фартук – его же рождественский подарок. Увидев меня, он вытер руки о полотенце и, не говоря ни слова, подошел ближе.
– Ну наконец-то, ma grande[4]!
Отчим поцеловал меня в лоб и обнял. В этом был весь Бернар: он никогда не вторгался, но всегда каким-то образом оказывался рядом именно настолько, насколько было нужно.
– Пахнет так, словно ты решил накормить целую рыбацкую деревню, – сказала я.
– Глядя на тебя, я бы посоветовал есть за двоих, – невозмутимо отозвался он.
Я застыла всего на долю секунды. Он тут же усмехнулся, качнул головой.
– В переносном смысле, Джейн. Не смотри на меня так испуганно. Я еще не разучился шутить.
Мама бросила на него укоризненный взгляд, а я выдохнула сдавленный смех.
– Видишь? – сказала Айрис. – Я всегда говорю: чувство такта у французов сильно преувеличено.
– Я человек мира, – возразил Бернар и, подмигнув мне, снова вернулся к плите.
Дом дышал привычной жизнью. Из открытого окна тянуло морем и раскаленным камнем. В гостиной лениво вращался потолочный вентилятор. Все это давало мне короткую передышку, ненадолго отодвигая необходимость что-либо объяснять.
– Устала?
– Немного.
– Тогда предлагаю быстро пообедать, а все разговоры отложить на потом, – сказала мама. – Налить тебе вина?
Я кивнула и села за стол.
Кухня была светлой и просторной, с большими окнами, за которыми открывались виды на холмы и полоска моря. На столе стояла миска с апельсинами, пахнущими так, будто их только что сорвали с ветки, бутылка оливкового масла с веточкой розмарина внутри и маленькая ваза с подсыхающей лавандой. Все здесь выглядело обжитым, устоявшимся, словно эти вещи давно нашли свои места и жили тихой, размеренной жизнью.
Только я здесь все еще казалась чужой.
Вечером, после сытного ужина, я поднялась в комнату, которую родители отвели для наших редких приездов с Дэниелом. Светлые стены, высокий потолок, небольшой письменный стол у окна, за которым уже начинало темнеть средиземноморское небо. Кровать была застелена покрывалом с цветочным принтом. На подоконнике стояла большая витая ракушка с перламутровым отливом – очевидно, мама решила, что это добавит комнате морского настроения.
Я поставила чемодан у стены. Сумка с ноутбуком приземлилась на стул. И только когда за мной закрылась дверь, и я осталась одна в этом чужом и одновременно знакомом пространстве, снова достала телефон.
Экран по-прежнему оставался пуст.
Я открыла нашу переписку. Мое сообщение все еще было последним. Слишком долго смотрела на собственные слова, пытаясь угадать, о чем ты думал, когда читал их. Злился? Понимал? Принял? Или уже устал ждать?
Если я действительно хотела разобраться в себе, мне нужно было перестать ждать. Хотя бы ненадолго. Разве не за этим я улетела к родителям в Испанию?
Я отключила звук и положила телефон в тумбочку. Быстро разобрала чемодан: вещи отправились на полки комода, книги – две, три – стопкой на стол. Косметичка перекочевала в небольшую ванную с узкой душевой кабиной. Я включила воду, умылась и посмотрела на себя в зеркало.
Та же я. Те же глаза и волосы. Те же губы, которые все еще помнили жар твоих поцелуев.
Я легла на кровать и закрыла глаза, слушая убаюкивающий шепот моря. Где-то далеко лаяла собака. В доме уже было тихо – мама с Бернаром привыкли рано ложиться и вставать с рассветом.
Окно оставалось приоткрытым, и ветер лениво шевелил легкие занавески. Они вздыхали и опадали в успокаивающем ритме танца.
Лондон теперь казался чем-то невероятно далеким. Другой жизнью. Фильмом, чей сюжет забывается сразу после просмотра. Слишком много событий, разговоров и ожиданий, которые я носила в себе как бремя. Все накопилось внутри слоями, словно геологические отложения: боль, которую затолкала поглубже, вопросы без ответов, твои глаза, твои руки и твой голос.
Поначалу дни тянулись один за другим. Я просыпалась от беспощадного золотого света, который входил в комнату, укладываясь на простыни, стены, руки и плечи. В Лондоне солнце всегда казалось чем-то временным, почти случайным, будто небо выдавало его неохотно, мелкими порциями.
Открыв глаза, я еще несколько минут смотрела в высокий потолок, будто заново вспоминая, где я и зачем сюда прилетела. Затем спускалась на кухню, находила там маму с кофе и Бернара с утренней газетой. На столе уже стояла тарелка с нарезанными персиками или инжиром, свежий хлеб, масло и сыр. Мама делала вид, что это их обычный завтрак, а не маленький ритуал заботы, которым она по-своему пыталась собрать меня по кусочкам.
И, слушая их привычную утреннюю пикировку, на несколько минут я почти забывала, что давно уже не девочка. Что у меня есть муж, другая страна, другая фамилия, другая жизнь – и все это теперь висит на волоске.
Мама больше года учила испанский и все равно путала времена. Прошедшее с будущим, мужской род с женским – выходило так трогательно и смешно, что я невольно улыбалась.
– Ayer voy al mercado, – говорила она с совершенно серьезным лицом. – Вчера я хожу на рынок.
– Ayer fui, – поправлял ее Бернар. – Вчера я ходила, а не я иду.
– Да какая разница, – отмахивалась Айрис. – Они все равно меня понимают.
Отчим слушал ее, иногда вставляя короткие комментарии, звучавшие спокойнее и разумнее ее восторгов. И так до бесконечности.
На третий день я начала ходить к морю. Бесцельно брела мимо рыбацких лодок, вытащенных на песок, садилась на камни у воды и смотрела, как волны накатывают снова и снова, оставляя на них темные влажные следы, что тотчас высыхали под солнцем.
Бесконечная игра прилива и отлива. Море не меняется. Оно было таким задолго до нашего рождения и останется таким же через тысячу лет. Меняются только люди, приходящие к его берегам.
Иногда я ничего не делала. Просто выходила с чашкой на террасу и смотрела на соседние дома, кованые балконы, белье, сохнувшее на веревках под прямыми лучами. Море отсюда не открывалось целиком – только угадывалось за черепичными крышами. Я позволяла ветру трепать волосы, соли оседать на губах, а солнцу – ложиться на плечи россыпью новых веснушек, пока время текло мимо, почти не задевая меня.
На шестой или седьмой день – не помню точно – я открыла ноутбук, чтобы проверить почту и разобрать старые заметки. Просто занять себя. Просто создать видимость, будто даже здесь моя жизнь подчиняется хоть какому-то порядку.
А потом появилась строка.
За ней – вторая.
Потом целый абзац.
И я уже не смогла остановиться.
Текст не рождался мучительно, как бывало раньше. Он выходил сам – настойчиво, словно все это время копился где-то под кожей, под сердцем, и наконец нашел выход. Я писала не о себе напрямую. Не о браке, не о побегах и даже не о мужчинах, между которыми так отчаянно потерялась. Я писала о женщине, которая слишком долго жила ритмом чужой жизни и однажды все-таки услышала собственный.
Иногда я замирала над клавиатурой, когда внутри особенно сильно начинало дрожать. Тогда я вставала, шла на кухню, наливала воды, возвращалась и продолжала с того самого места – будто кто-то невидимый все это время держал для меня нить.
Однажды Айрис заглянула перед завтраком и застала меня на кровати: поджатые ноги, пижама, растрепанные волосы, взгляд в экран.
– Ты работаешь? – спросила она осторожно.
Я подняла голову. И только по ее лицу поняла, насколько живой сейчас выгляжу.
– Я... пишу.
Мама улыбнулась без лишнего восторга, с пониманием, боясь спугнуть что-то хрупкое.
– Тогда я не буду мешать. Оставлю завтрак в холодильнике.
И ушла, прикрыв за собой дверь.
Позже я все-таки показала несколько страниц отчиму. Он знал не весь сюжет, а только отдельные сцены и повороты, которыми я делилась с ним, когда мы оставались вдвоем на террасе. Бернар раскуривал вечернюю сигару на закате и слушал внимательно, не улыбаясь снисходительно, как это часто делают люди, слыша о чужом письме. Наверное, именно благодаря ему мама со временем перестала относиться к моему писательству как к красивой прихоти. Айрис вообще сильно изменилась рядом с ним: стала мягче, перестала навязывать готовые ответы, словно и сама училась просто любить, а не все время направлять.
– Это зрело, – сказал Бернар наконец, возвращая мне ноутбук.
Он не хвалил и не пытался подбодрить. Просто произнес это с той редкой серьезностью, что всегда значила куда больше любых восторгов.
– Не слишком?
Он качнул головой.
– Достаточно.
И больше ничего не добавил, зная, что хорошие тексты, как и тяжелые диагнозы, должны сначала осесть внутри.
Я могла писать несколько часов подряд, не перечитывая, не правя. До ноющей боли в запястьях, до сухости в глазах, не замечая смену времени за окном. Слова теснились, толкались, герои перебивали друг друга, выбираясь наружу. Я едва успевала за ними. И с каждым новым абзацем чувствовала странное облегчение: медленно, строчка за строчкой я возвращала себе что-то утраченное.
По вечерам родители выгоняли меня на совместный ужин. Так я хотя бы не забывала поесть раз за день, не считая хаотичных набегов на холодильник в перерывах. Бернар рассказывал о событиях в своей клинике, Айрис жаловалась на неподатливые кусты в саду и учила новые испанские слова. Никто не упоминал Лондон. Никто не произносил имя Дэниела. Это было проявлением заботы.
Можно уверенно сказать: впервые за долгое время моя жизнь не вращалась вокруг чьего-то взгляда.
Поздно вечером, уже лежа в кровати без сил, я перечитывала написанное. С тех пор письмо стало моим убежищем. Я садилась за ноутбук, пока мама занималась домом, а Бернар уезжал по вызову или сидел на веранде с медицинскими журналами или книгой.
Телефон все это время лежал в тумбочке. Я делала вид, что не жду ничего, и старалась не проверять его слишком часто. И не брала с собой, когда уходила на набережную.
Но все равно тянулась проверить. Против воли.
Каждое утро – едва проснувшись.
Каждый раз – возвращаясь в комнату.
Каждую ночь – когда внезапно просыпалась и подолгу не могла сомкнуть глаз.
Но сообщений не было. Ни пропущенных звонков.
Ни от тебя. Ни от Дэниела.
И эта тишина то казалась мне благословением, то оборачивалась наказанием. А еще мне начинало чудиться, что молчание это не совсем честное. Я ловила Айрис на том, как она слишком долго разговаривает по телефону в саду, уходя подальше от дома. Она ни разу не говорила прямо, с кем именно общается, но мне не нужно быть гением, чтобы догадаться.
И все же, несмотря ни на что, какая-то часть меня продолжала ждать не его звонка – твоего. Сообщения. Хоть одного короткого слова, которое нарушило бы тишину по-настоящему, а не через тайные взрослые переговоры у меня за спиной. Мне было физически трудно привыкнуть к твоему молчанию. Я все ждала, что ты нарушишь его первым, снимешь с меня хотя бы часть этой паузы. Но дни шли. Ты не писал, не звонил. И однажды я с тревожной ясностью поняла: даже к отсутствию человека можно начать привыкать.
Говорят, нужно три дня, три недели, три месяца, три года, чтобы забыть человека. Красивое вранье. Целой жизни не хватит, если в тебе осталась хоть толика воспоминаний.
Но иногда – чаще по вечерам, когда солнце садилось за горизонт и небо становилось лиловым – устав после долгого общения с героями своей новой истории, я открывала нашу переписку. Однако осторожные слова, в которых каждый из нас прятал больше, чем решался сказать, уже не могли меня спасти.
Я подумала: надо позвонить. Но что сказать? С чего начать?
Я люблю тебя. Прямо и честно.
Я скучаю. Да, это так.
Ты мне нужен. И это правда.
Мне искренне хотелось разозлиться на тебя. За то, что так и не нарушил паузу, которую я сама же создала. За то, что оказался бережнее, взрослее, чем мне сейчас было нужно. Потому что, если бы ты сделал что-то не так, мне было бы проще назвать тебя ошибкой, соблазном, невовремя случившейся слабостью.
Но в твоих объятиях было не одно лишь желание. Там было ощущение, что я снова живая. Я будто возвращалась в годы, когда наши сердца еще умели биться в унисон, не зная, что этой любви так и не позволят стать реальностью. Я думала, что давно похоронила те мечты, но рядом с тобой они поднимали голову с пугающей легкостью.
Ты напоминал мне не только о себе. Ты напоминал о женщине, которой я могла бы быть. Свободной. Смелой. А не уставшей от правильных решений. И потому мысль о тебе была так опасна: в ней всегда жила тоска по другой моей версии.
Женщине можно подарить что угодно – драгоценности, одежду от кутюр и красивую жизнь, – а помнить она все равно будет другое: поцелуй в шею у костра, тела под одной простыней, затяжной поцелуй на балконе в майскую ночь, когда за окном вдруг начинается дождь. И, наверное, именно это пугало меня больше всего. Дэниел дал мне так много, а я тосковала по совсем иному. По той близости, где не было ни славы, ни выстроенной до блеска жизни. Только чувство, с которого когда-то все и началось.
Дни в Аликанте тянулись, как мед с ложки. Не так, как в Лондоне, где время дробилось на встречи, звонки, обязательства и бесконечную беготню по кругу. Здесь у меня наконец появилось пространство подумать. Но легче от этого не становилось. Чем больше я оставалась наедине с собой, тем яснее понимала: чувства к тебе никуда не исчезли, но и любовь к Дэниелу не была ложью.
Я скучала по тебе – да. Но, возможно, не только по реальному мужчине, а еще и по собственной памяти о нем: по мальчику из колледжа, по нашей незавершенной юности, по версии тебя, которую берегла внутри все эти годы. Между нами по-прежнему жил особенный язык – сотканный из памяти, телесного узнавания и недосказанности, которую годы так и не смогли стереть.
Но я любила и Дэниела. Своего мужа. Мужчину, с которым разделила не только дом и постель, но и целую жизнь, выстроенную шаг за шагом. И именно это делало правду такой невыносимой: она не упрощала выбор, а только лишала меня возможности дальше притворяться.
Так прошла первая неделя. Тихо и обманчиво спокойно.
И все это время мои раны понемногу затягивались.
В один из вечеров, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, отчим вышел на террасу с чашкой кофе и книгой. Сел в свое любимое кресло, поправил очки и принялся вместе со мной смотреть на море.
– Значит, ты все-таки вернулась к нему, – произнес Бернар, заметив на диванчике рядом со мной раскрытый экран ноутбука.
– К кому? – я глянула в его сторону.
– К своему голосу.
Улыбка вырвалась прежде, чем я успела ее скрыть.
– Слишком пафосно даже для тебя, papa.
Последнее время я позволяла себе иногда называть его папой – пускай даже по-французски, как и его старшие дочери, с которыми он стал видеться чаще. И всякий раз он делал вид, что не придает этому значения, хотя в чертах лица и в уголках глаз проступало очевидное удовольствие.
– Просто наблюдение, – ответил он и отпил кофе. – Ты пишешь только тогда, когда тебе есть что сказать, но ты боишься.
Я опустила взгляд на экран, где курсор все еще мигал в конце недописанной строки. Я и не заметила, когда перестала печатать, погрузившись в наблюдение за закатом. Наверно, надеялась, что текст сам допишется без моей помощи.
– Это диагноз?
– Скорее симптом. – Он поставил чашку на подлокотник, чуть повернул голову в мою сторону. – Бессонница, невозможность принять решение, внезапный побег, – перечислил он почти деловым тоном. – А теперь еще и литературная активность.
– Звучит как показание к госпитализации.
– В некоторых случаях – помогает. Но в твоем, боюсь, дело не в болезни, а в неподходящих условиях жизни.
Я рассмеялась, но почти сразу смолкла. Бернар не спешил продолжать. Солнце уже уходило за горизонт, и вода темнела на глазах – от лазури к густой синеве. Где-то в кронах шуршали листья. Ветер принес с собой запах моря.
– Я всегда считал тебя своей третьей дочкой, – тихо сказал Бернар. – И, знаешь, все то время, что я тебя знаю, ты была очень уверенной. В поступках. В решениях. В своем выборе.
– Это комплимент? – спросила я, смущенно проводя пальцами по шероховатому подлокотнику кресла.
– Просто наблюдение. – Он помолчал. – Сейчас ты выглядишь иначе.
– Иначе?
– Как будто тебе предстоит сделать очень непростой выбор.
Я тихо усмехнулась. Бернар и без лишних признаний видел меня порой точнее, чем кто-либо.
– И есть предположения, каким должен быть этот выбор?
– Это тебе лучше знать.
– Весьма расплывчато, papa.
Сумерки опустились на Аликанте, будто кто-то приглушил яркость всего мира в одночасье.
– Когда человек счастлив, это видно сразу, – заговорил Бернар, по-прежнему глядя куда-то вперед, и за это я была ему благодарна. – И когда несчастлив – тоже. Но бывает еще пограничное состояние.
– Какое же?
– Когда человек вдруг понимает, что мог бы жить иначе. Не задыхаться годами в привычке, не держаться за то, что давно перестало быть жизнью. И вот тогда начинается самое трудное.
– Почему?
Бернар едва заметно пожал плечами.
– Хотя бы потому, что старую жизнь еще можно удержать. А новая где-то впереди, и для нее нужна смелость.
Я ничего не ответила.
– Ничего плохого в этом нет, – продолжал он. – Кроме того, что после такого открытия трудно вернуться в прежнюю комнату и делать вид, что в ней никогда не было окна. Это часто называют кризисом. Иногда ошибкой. Но чаще всего это просто момент, когда человек видит себя по-настоящему.
Я медленно провела ладонью по крышке ноутбука.
– А если человек замечает это слишком поздно?
– Поздно для чего? Для безупречной биографии? Для чужого одобрения? Для красивой версии своей жизни? Возможно. Но не для правды.
– Ты сегодня особенно невыносимо точен, – невесело улыбнувшись, я захлопнула ноутбук и отвернулась.
– Люди редко сбегают из Лондона в родительский дом посреди недели просто так, – заметил Бернар, отпивая кофе.
– Я не сбегала.
– Хорошо.
– Так и есть.
– Как скажешь, ma cherie[5].
– Я приехала повидаться с вами.
– И мне безумно приятно это слышать, – спокойно ответил он. – Правда. Но меня интересует другое – почему именно сейчас?
Я опустила взгляд на сочный зеленый газон перед домом, прижимая колени к груди. Бернар говорил за двоих, я это понимала. Родители переживали за меня. Я молчала слишком долго, не решаясь произнести вслух очередное признание.
– Вы поссорились?
– Да. Я уехала в поисках тишины. В нашем браке она давно стала роскошью.
– Мне кажется, ты ищешь не тишину, а возможность снова дышать, не ломая себя, – сказал Бернар. – Со стороны это выглядит как обычный семейный кризис. Но ты ведь и сама понимаешь, что дело не в ссоре. Хуже всего притворяться, что все в порядке, когда тревожные признаки уже налицо. Снаружи картинка стабильная. Давление в норме. Пульс ровный.
Я усмехнулась.
– И что ты обычно делаешь с такими пациентами?
– Сначала говорю им правду. Как есть. Не пугаю и не уговариваю – это недопустимо. Просто показываю, что будет, если ничего не менять. Рано или поздно организм решит за тебя. И тогда выбор уже не будет твоим.
– А если пациент не согласен на операцию?
– Тогда мы ищем другой путь.
Я посмотрела на него.
– Не знала, доктор, что ты еще и философ.
Он чуть улыбнулся.
– Я не спрашиваю, что случилось между тобой и Дэниелом. Это не моя территория. Я спрашиваю о другом: ты счастлива в той жизни, которую оставила в Лондоне?
Не «довольна», не «в порядке», а именно «счастлива». Вопрос прозвучал слишком просто, и я даже растерялась с ответом. Посмотрела на небо, на линию горизонта, почти слившуюся с синевой моря. Ответа не было.
– Я... не знаю.
Бернар кивнул. Никакого удивления.
– Это мне всегда в тебе нравилось. Твоя честность.
– Мне кажется, что я прожила последние годы... – я замолчала, подбирая нужное слово.
– По инерции? – подсказал он.
– Мне не нравится, когда ты так хорошо меня читаешь.
Бернар едва заметно улыбнулся.
– Ты приехала сюда не прятаться, а в надежде получить ответы. Знаешь, большинство людей думают, что сердце ломается внезапно. Раз – и все. Но на самом деле почти всегда все видно заранее. Шум. Сбившийся ритм. Одышка, которую списывают на усталость. – Он посмотрел на меня прямо. – Ты давно задыхаешься?
– Иногда мне кажется: если сменю страну, воздух, людей вокруг, то внутри станет легче. Но небо над головой одно и то же, правда? Ничего не меняется так быстро.
– Не меняется, – согласился Бернар. – От себя не убежишь, Джейн. Иногда человеку нужно прожить не ту жизнь, чтобы однажды понять, чего он на самом деле хочет. Так было и у меня. С первой женой.
Я нахмурилась.
– Ты всегда так безжалостно спокоен?
– Только когда говорю с теми, кого люблю.
Слова почему-то задели сильнее, чем если бы отчим начал утешать меня. На его лице не было ни тени любопытства или осуждения. Только зрелая, почти отцовская ясность. Бернар удивительным образом обходил острые углы. Он не спрашивал о Дэниеле. Не спрашивал, что произошло, что вынудило меня рвануть из Лондона к ним под крыло. Но каким-то образом разговор все равно был именно об этом.
– Не все лечится скальпелем, Джейн. Иногда достаточно изменить нагрузку, режим. А иногда нужно признать, что орган работает не в тех условиях, для которых был создан.
– И что потом? – спросила я тихо.
– После чего?
– После того, как человек понял, что может жить иначе.
Бернар пожал плечами.
– Потом он или открывает окно шире, или всю оставшуюся жизнь убеждает себя, что ему и в глухих четырех стенах неплохо.
Ветер шевельнул верхушки деревьев. Где-то засмеялись соседские дети. Айрис крикнула из кухни, чтобы мы оба шли немедленно ужинать, пока она не решила, что любовь к семье была ее самой большой ошибкой.
Я потянулась к ноутбуку, но Бернар встал первым.
– Тебе не обязательно отвечать мне, – сказал он, открывая дверь. – Но себе – придется.
– Мне кажется, что я слишком многое разрушу, если сделаю свой шаг, – призналась я.
– Нет, – Бернар покачал головой. – Разрушают не шаги, Джейн. Разрушает жизнь, прожитая против себя. Ты уже знаешь, чего хочет твое сердце. Просто еще не готова это признать.
_____________________________
[1](исп.) Такси для сеньориты?
[2](исп.) Да.
[3](исп.) Здесь? – Благодарю.
[4](фр.разг.) – ласковое, дружелюбное обращение в девочке или девушке, выражающее нежность, покровительство или подчеркивающее, что она «уже взрослая».
[5](фр.) моя дорогая.