ЧАСТЬ II. Глава 29
Неделя до моего возвращения
ДЖЕЙН: Разговор с мамой случился на следующий день. Она мыла фрукты у раковины, когда я спустилась на кухню перекусить. По тому, как быстро она закончила и вытерла руки, я поняла: она ждала момента, когда мы останемся вдвоем.
– Бернар сказал, что ты пишешь, – начала она осторожно. – Это хорошо.
Я достала молоко, налила в стакан и, не отпивая, поставила бутылку обратно.
– Ты же вовсе не об этом хочешь спросить, верно?
– Это очевидно. Я твоя мать и хочу понять, насколько тебе больно.
Я слабо усмехнулась.
– А если я скажу, что мне очень больно?
Айрис помедлила, неторопливо расправляя сложенную салфетку и подбирая слова.
– Тогда я хочу знать: из-за чего именно? Из-за Дэниела? Или из-за того, что ты больше не можешь быть той женщиной, какой была рядом с ним?
– Это не одно и то же.
– Ты вступила в отношения не с простым мужчиной. Это накладывает определенные... сложности.
– Знаю.
Айрис потянулась поправить выбившуюся прядь у моего виска.
– Послушай меня, моя девочка. Я не стану говорить тебе, что нужно сохранить брак любой ценой. Бог свидетель, я слишком хорошо знаю, как уродует женщинам жизнь там, где уже давно все мертво. Нас учили терпеть. Учили быть благодарными за крышу над головой, за фамилию, за мужчину, который остается рядом, даже если внутри все крошится. Я никогда не хотела этого для тебя.
Я молчала, опустив взгляд.
– Ты любишь его? – спросила мама.
Я замерла со стаканом в руке. Зависший вопрос, как залом на плотной ткани, – не разгладить.
– Я не знаю, кого именно ты имеешь в виду.
– Вот это меня и пугает, – сказала она шепотом.
Я вернула молоко на столешницу и глянула в окно. За стеклом качались ветви, и море вдалеке казалось слишком спокойным в сравнении с тем, что творилось у меня внутри.
– Мам, я не хотела, чтобы все дошло до этого. Правда.
Айрис подошла ближе, но руку не протянула. Она слишком хорошо знала, когда прикосновение утешит, а когда разрушит окончательно.
– До чего именно, Джейн?
Я судорожно выдохнула, прежде чем глянуть ей прямо в глаза.
– До всей этой путаницы. Я ведь всегда думала: если любишь человека, все остальное становится проще. Никто не говорит, что легко – нет, но хотя бы понятнее. А чем дальше я живу, тем меньше понимаю, где правда.
Мама осторожно погладила меня по плечу.
– Любовь вообще редко делает жизнь понятнее. Она только высвечивает то, что ты слишком долго откладывала на потом. Заботу и внимание к себе. Базовые потребности. Больно не потому, что любви нет, а потому что больше не можешь врать себе. Ты не плохая, Джейн. Просто фокус незаметно сместился.
– А если я все разрушу?
Айрис медленно выдохнула и только потом ответила с улыбкой:
– Тогда хотя бы разрушишь то, что и без того трещит по швам. А не себя.
Слезы подступили слишком внезапно, и я сердито вытерла их ладонью.
– Я не хочу никого ранить. Но понимаю, что мой выбор в любом случае кого-то ранит.
Мама оперлась ладонями о край стола и посмотрела на меня так, что отвернуться стало невозможно.
– Милая, в жизни не бывает пути, на котором никто не пострадает. Ты боишься не развода. Не скандала. И даже не того, что скажут люди. Ты боишься однажды проснуться в какой-нибудь новой жизни – какой угодно, с кем угодно – и понять, что ушла не к любви, а от боли. А это две очень разные вещи.
Я опустилась на стул, принимая вес правды от ее слов. На меня смотрела женщина, прожившая длинную жизнь с ее компромиссами, страхами и неизбежными потерями.
– Как твоя мать, я не хочу, чтобы ты жертвовала собой. Но и не хочу, чтобы ты в ярости или отчаянии разрушила то, что, возможно, еще можно спасти. Не ради Дэниела, а ради себя. Той части себя, которая потом придется жить с последствиями своего выбора. Ты выдержишь что угодно, Джейн. И именно поэтому мне страшно. Сильные женщины слишком часто остаются просто потому, что умеют терпеть дольше других.
У меня сжалось горло. Никогда прежде я не слышала от нее ничего честнее.
На этот раз мама все-таки обняла меня. Крепко, как в день моего приезда. И Бернар, и Айрис – каждый по-своему – подвели меня к двери, которую я все еще боялась открыть.
Пауза не была решением. Я лишь позволила себе сделать вид, будто времени у меня больше, чем есть на самом деле.
Я начала чувствовать, как напряжение понемногу отпускает меня. Спала дольше, меньше думала и даже иногда забывала проверять телефон. Почти.
К тому утру тревога уже несколько дней жила во мне как фоновый шум. Телефон коротко завибрировал на тумбочке у зеркала, когда я стояла в ванной, собирая волосы в небрежный хвост. Я взяла его машинально, надеясь увидеть твое сообщение, но вместо этого на экране высветилось сообщение из клиники.
Напоминание про консультацию с координатором программы для подтверждения следующего этапа. Вежливый, безупречно нейтральный текст, который еще месяц назад заставил бы меня собраться.
Я уставилась на экран. Мы с Дэниелом слишком долго шли к этому, учились говорить о зачатии без призрачной боли, чтобы сейчас это сообщение ощущалось простой формальностью.
Я нахмурилась, автоматически высчитывая даты – быстро, едва ли не испуганно, мысленно запрещая себе считать дальше.
– Нет, – тихо сказала я своему отражению.
Нервы. Перелет. Смена обстановки. Организм и раньше сбоил без всякой драмы, а за последние недели во мне и без того слишком многое пошло наперекосяк. Я слишком хорошо научилась находить объяснения, не связанные с беременностью. Если бы со мной происходило что-то очевидное, я, возможно, испугалась бы раньше. Но ничего не было. Ни той ясности, которую показывают в кино, ни внезапного озарения. Только тревога, которая вдруг перестала быть абстрактной.
Утром мама вручила мне список продуктов и попросила зайти на площадь. Я вышла из дома без особых мыслей, неторопливо спускаясь по знакомой дороге под ослепительным испанским солнцем. Воздух с самого утра был теплым. Пахло кофейней на углу и чем-то цветущим, что я так и не научилась различать по названиям.
У входа в аптеку ноги вдруг остановились сами.
Я стояла перед стеклянной дверью несколько секунд, прежде чем толкнуть ее. Внутри пахло мятой и лекарствами. За стойкой – пожилая женщина-фармацевт. Я приветливо улыбнулась и, как сумела, сбиваясь на школьный испанский, попыталась объяснить. Оказалось, проще смущенно провести ладонью вдоль живота, употребив общепонятное слово «baby», чтобы женщина посмотрела на меня с деликатным пониманием и без единой лишней реплики протянула коробку.
Я кивнула.
– Gracias.
Вернувшись домой, я поднялась в свою комнату и положила коробку на стол. Некоторое время просто смотрела на нее, с сумкой на плече, словно могла еще передумать и этим отменить саму необходимость знать.
Это вполне мог быть стресс или переутомление. Мы с Дэниелом не первый раз сталкивались с ложными задержками, отчего перестали обнадеживать себя понапрасну.
Почему именно сейчас?
Почему в момент, когда мне нужно услышать и понять саму себя?
Или это благословение свыше? Ответ, который я искала?
Я взяла тест и пошла в ванную.
Открыла кран, вымыла руки. Все движения вдруг стали замедленными, отдельными, происходившими не со мной. Инструкцию я не читала. Мне не нужно было. За год ожиданий, надежд, разочарований, врачей и анализов я знала процедуру наизусть.
Сделав все механически, я положила тест на край раковины. Вцепилась пальцами в белый мрамор и под гулкий стук сердца уставилась на мигающие точки.
Сердце билось так высоко, будто и правда поднялось к самому горлу.
Я устремила взгляд на свое отражение в зеркале – внешне спокойное, даже слишком, но внутри все дрожало. От тонкой полоски пластика теперь зависело будущее.
Пока мои глаза были закрыты, оставалась короткая, жалкая иллюзия, что у меня еще есть прежняя жизнь. Минута до ответа. До той точки, после которой уже вряд ли получится притвориться, что ничего не изменилось.
Я медленно открыла глаза.
Зрение сфокусировалось – и я увидела результат.
Мир не рухнул. Не взорвался. Просто стал другим.
Я спрятала тест в шкафчик с полотенцами и еще пару мгновений стояла неподвижно, будто если не смотреть туда снова, результат перестанет существовать. Но он существовал – вместе со всеми вопросами, на которые я пока не могла даже заставить себя взглянуть.
Я вышла из ванной, села на кровать, достала телефон из тумбочки. Ничего. Болезненное ожидание сжало все внутри.
Мне хотелось тотчас написать тебе. Не признание. Не просьбу. Даже не вопрос – просто два слова, которые означали бы: я не справлюсь одна.
Но пальцы не двигались.
Я положила телефон обратно.
Нет. Не так. Не сейчас.
Последние недели вдруг распались на отдельные вспышки. Лондон. Близость с Дэниелом. Твои руки, слова, взгляды. Мой отъезд в Аликанте. И теперь – эти две полоски, такие беспощадные.
Я всегда думала: если этот день когда-нибудь настанет, я почувствую совсем другое. Радость. Слезы неверия, за которыми придет счастье. Мне захочется тотчас разделить эту новость с человеком, которого я люблю. Но мир не стал светлее. Он просто раскололся на «до» и «после», и я не понимала, куда теперь встать.
Я не была готова к правде, после которой уже нельзя бесконечно тянуть время и ждать, что решение однажды примет кто-то другой.
Я не смогла усидеть в комнате. Слишком тесно стало рядом с собственными мыслями, со спрятанной в ванной тайной, с телефоном в тумбочке, который молчал, не зная, сколько всего во мне уже успело перевернуться. Ноги сами понесли меня вниз, к морю.
На пирсе я была одна. Рыбаки и мальчишки возвращались сюда только ближе к рассвету. Испанцы проводили выходные шумно – с семьями, друзьями, долгими обедами в прибрежных кафе, где на столах громоздились кувшины сангрии и дымящаяся паэлья. До меня долетали обрывки смеха и голоса, приглушенные, словно из другого мира.
Я шла медленно, кутаясь в палантин, пока солнце лениво погружалось за горизонт, растягивая тени по воде. Свет растекался по волнам теплым золотом, медью и багрянцем, и эта красота почему-то резче подчеркивала мой внутренний разлад. У середины пирса я остановилась, вцепившись в перила. Передо мной были только горизонт, соленый ветер и вода.
Если бы ты тогда поцеловал меня в аэропорту, как в то утро, когда все для нас изменилось, я бы не улетела. Это я знала слишком хорошо.
Я пыталась не думать о тайне, которую пока не могла доверить никому, и понять: твоя сдержанность была уважением к моему выбору или страхом подтолкнуть меня к решению, к которому я, по-твоему, еще не была готова? Затерявшись во внутреннем хаосе, я не сразу услышала шаги. А когда за спиной послышался знакомый голос, мне не нужно было смотреть назад.
– Джейн.
Я медленно обернулась – и мир снова качнулся.
Дэниел стоял в нескольких шагах, немного запыхавшийся, в темно-синей рубашке с закатанными рукавами, солнечные очки он держал в руке. Его взгляд обезоруживал, как когда-то. Морской ветер слегка трепал волосы, и на секунду мне показалось, что я смотрю на того парня из книжного магазина – возмужавшего, изменившегося с ростом популярности, но все того же.
– Привет, – сказал он, продолжая изучать меня.
– Что ты здесь делаешь?
Он коротко усмехнулся.
– Ищу свою жену.
– Дэниел...
– Знаю. – Он перебил мягко. – Я не собирался врываться в твое время с громкими речами. Просто... не смог больше делать вид, что мне достаточно знать, где ты.
– Когда ты прилетел?
– Чуть больше часа назад.
Я присмотрелась к нему внимательнее.
– Ты стоишь здесь, будто не было ни скандалов, ни той ночи, ни моих слез. Словно я уехала, потому что захотела пить сангрию на закате в одиночестве.
– А разве было бы лучше, если бы я с первых слов начал ворошить все заново? – Он повел плечами, как будто и сам устал от собственного напряжения. – Мы оба устали, Джейн. И после всего случившегося я хочу только одного – снова быть рядом с тобой.
Он помолчал, глядя мимо меня на воду.
– Я соскучился.
– Ты умеешь превратить все в сцену из кинофильма, – произнесла я, невольно улыбнувшись и проводя пальцами по облупленной краске на деревянных перилах. – А это момент перед третьим актом, где герои устали от бурь и теперь все должно само встать на свои места?
Уголок его рта дрогнул. Я медленно вдохнула соленый воздух и отвернулась к воде. Ветер усилился, и волны с глухим звуком ударили о сваи.
– Я дал тебе время. Надеялся, ты позвонишь.
– Не знала, что сказать, потому и не звонила. Но вот ты все равно стоишь здесь...
Конечно. Мама. Она все это время поддерживала с ним связь, наверняка держала его в курсе. Дэниел не стал бы так долго молчать, не убедившись, что я добралась до их дома.
– Джейн... я прилетел сюда, не чтобы устраивать сцену.
– Тогда зачем?
– Потому что ты моя жена.
Слова прозвучали ровно, но я слишком хорошо знала Дэниела, чтобы не услышать в них невысказанные страх, упрямство, собственничество и растерянность. Все и сразу, вперемешку.
– Ты всегда любил диалоги с простыми формулировками.
– Они самые честные. Как правило.
Я еще раз внимательно всмотрелась в него. Дэниел и сейчас держался почти так же, как в то утро у нашего дома: неподвижно, с привычной внутренней собранностью, не позволяя себе выдать больше, чем хотел. Но на фоне моря и чужого неба он казался каким-то... обнаженным. Не в буквальном смысле. Здесь он был только мужчиной. Моим мужем. Без света софитов, без публики, без привычного восхищения, без ореола славы, в котором он обычно существовал.
– И что дальше? – спросила я наконец.
Он покрутил очки в пальцах, собираясь с мыслями, не зная, куда деть руки.
– Я хотел увидеть тебя.
– Зачем?
Он ответил не сразу. Сначала посмотрел на воду, потом снова на меня.
– Чтобы понять... осталось ли между нами хоть что-то, за что стоит бороться.
Я отвернулась к морю. Солнце спряталось за линией горизонта, расплавляясь в воде кроваво-оранжевым мазком.
– Ты говоришь так, будто уже все разрушено.
– За этим я и приехал, – тихо сказал он. – Узнать, так ли это.
Я промолчала.
– Джейн, я прилетел сюда, не чтобы обвинять тебя.
– Нет? – я повернулась к нему. – Тогда зачем ты здесь на самом деле?
Дэниел сглотнул, но выдержал мой взгляд.
– Потому что впервые за долгое время я понял, что совсем перестал чувствовать границу, где заканчивается моя жизнь и начинается твоя. – Он осекся, коротко выдохнул и только потом договорил: – И это напугало меня сильнее, чем я ожидал.
Я нахмурилась.
– Понимаешь, я всегда был уверен, что, что бы ни происходило, мы все равно останемся... нами. Даже когда ссоримся. Даже когда ты злишься. Или когда я веду себя как идиот. – На последнем слове он едва заметно усмехнулся. Без радости, скорее по привычке. – А потом ты исчезла, – продолжил он. – И я осознал, что могу не просто потерять тебя, а могу не вернуть.
Сердце болезненно сжалось. Я обняла себя руками, кутаясь в палантин, хотя холодно не было.
– Дэн...
– Нет, – перебил он неожиданно ласково. – Дай мне договорить.
Я замолчала. Ветер играл с подолом моего платья. Доски пирса тихо поскрипывали под ногами.
– Я знаю, что стал неосознанно сильно давить на тебя, – сказал он без самобичевания. – Знаю, что многое превращаю в контроль, хотя называю это заботой. Я не собираюсь делать вид, что ничего не произошло. Как и не собираюсь просить тебя забыть.
– Тогда чего ты хочешь?
Он долго не отвечал, смотря глядя на меня, а я с трудом подавляла желание отвернуться.
– Чтобы ты была честной.
– Тебе ли говорить мне о честности? – Я качнула головой, комкая в пальцах край палантина. – Тогда слушай: я устала, Дэниел.
Он не перебил. Только заметно распрямился, принимая мой удар внутри и не позволяя себе отступить.
– Устала быть удобной женой. Устала от того, что рядом с тобой все превращается в красивую, идеально выстроенную систему, в которой мне все труднее дышать.
Каждое слово причиняло боль и мне самой. Я вытаскивала их из себя насильно, и все же с каждым новым признанием мне становилось легче. Дэниел молчал. Только медленно провел языком по нижней губе – старая, хорошо знакомая привычка. Так он обычно сдерживал первую реакцию, когда слова уже подступали к горлу, но он заставлял себя не сорваться.
– Я правда не знаю, что сказать, чтобы ты поверила мне.
Дэниел смотрел на меня так прямо, что захотелось отвернуться, но я не смогла. В нем не было привычной уверенности победителя. Только страх и какая-то чуть ли болезненная решимость.
– Я хочу вернуть тебя, – сказал он тихо. Потом провел ладонью по лицу и, помедлив, договорил: – Не в дом даже. Не в эту чертову привычную жизнь. Просто... к себе. Если это еще возможно.
Я молчала, а он не отводил глаз, будто пытался удержать меня без единого прикосновения. Когда Дэниел волновался, уголки его губ слегка поднимались, словно он на короткий миг забывал о своей привычной сдержанности. Редкие мгновения настоящего Дэниела.
– Я хочу вернуть то, что мы потеряли по дороге в наше будущее, – добавил он, переступая с ноги на ногу.
Замолчал на миг, проверяя, не оттолкну ли я его одним взглядом или жестоким словом.
– Знаю, что многое испортил. И знаю, что одних моих слов сейчас недостаточно. Может быть, они вообще ничего не значат. Но я не могу просто стоять и смотреть, как разрушается то, что мы строили вместе.
Ветер тронул его волосы, взлохмачивая вместе с краем воротника рубашки. Он выглядел устало. Совсем не таким, как привык его видеть мир.
– Я не прошу тебя закрыть глаза на все. – Дэниел шагнул ближе, но тут же остановился, явно одернув себя. – Но поверь мне, Джейн, я всегда был честен с тобой. Ты знаешь меня, как никто другой. Я не могу сделать так, чтобы слухи обо мне исчезли. Но могу сказать одно: все, что ты читаешь в таблоидах, – это не я. Я не хочу потерять тебя. Если еще осталась хоть какая-то возможность вернуть нас, я не хочу отдавать ее без борьбы.
Дэниел замолчал, и в наступившей паузе я вдруг слишком остро услышала шум волн под пирсом. К горлу подступила знакомая тяжесть.
– Еще тогда, до того, как позвать тебя в Лондон, я просил не верить заголовкам, – сказал он наконец. – Теперь ты знаешь, как это работает. Им достаточно одного случайного кадра или чужого слова, чтобы собрать историю, которой на самом деле не было. Или была... не совсем такой, как ее подают.
– Не совсем такой? – переспросила я. – Удобная формулировка.
– Я не святой, Джейн. И никогда не пытался им быть. Но между тем, что обо мне пишут, и тем, что происходит на самом деле... – он запнулся, погладил затылок ладонью, – черт, это даже объяснить трудно. Там едва ли не всегда пропасть.
Я отвела взгляд в сторону. В голове снова замелькали обрывки статей и сплетен, которые я пыталась игнорировать. Но здравый смысл твердил обратное: сплетни не возникают из пустоты. Особенно когда они касаются моего супруга. Он всегда умело держался в полутени, где была удобная возможность оставить себе лазейку для оправдания.
– Я не знаю, чему верить, Дэн. Правда, не знаю. – Я резко зажмурилась и снова сфокусировалась на нем. – Не понимаю, как дальше жить со всем этим. С заголовками, фотографиями, бесконечными версиями твоей жизни вне брака. Если это ложь, как ты говоришь, тогда почему она возвращается снова и снова?
Он замер. Я увидела, как у него дрогнула челюсть, как резко напряглось лицо. Кажется, он был готов защищаться, спорить, но никак не к тому, чтобы услышать, что эти сомнения уже укоренились во мне.
Дэниел медленно подошел ближе и особенно осторожно, практически не касаясь, убрал прядь волос с моего лица. От нежности в этом знакомом жесте у меня заныло в груди.
– Я никогда не хотел этого, – тихо признался он. – Никогда не желал, чтобы ты жила с этим чувством. Ты для меня все, Джейн. Все, что я делаю... – он запнулся, – я делаю, потому что хочу, чтобы у тебя была жизнь, в которой не о чем беспокоиться. Знаю, у нас не все идеально в последнее время. И я многое испортил. Но это не значит, что ты стала для меня второстепенной. Я не могу потерять тебя, понимаешь? Ты важнее всего, что у меня есть.
– Ты опять говоришь так, чтобы я сама выбрала ту правду, с которой смогу жить дальше.
– А ты бы предпочла, чтобы я сейчас разложил все по полочкам? – спросил он, устало улыбнувшись. – Чтобы стало легче? Не станет, Джейн. Есть вещи, которые не помещаются в «да» или «нет». Особенно когда ими уже давно живет весь мир, кроме нас двоих.
Мы стояли рядом, молча, каждый глядя в свою сторону. Потом я все-таки обернулась к нему.
– Я хочу верить тебе, Дэниел, – призналась я почти шепотом. – Правда, хочу. Но я больше не понимаю, чему именно могу верить.
Он кивнул, будто услышал все, что стояло за сказанным, и посмотрел на меня очень спокойно:
– Тогда не верь словам. Ни моим, ни чужим. Смотри на то, что я делаю.
Я ничего не ответила. Слишком больно было признать, как сильно во мне сталкиваются желание поверить ему и страх, что даже этого все равно окажется недостаточно.
– Мы переживем это, если ты останешься со мной, – продолжил он уже тише. – Не сегодня. Не сразу. Я не прошу тебя решить все здесь, на этом пирсе. И не прошу делать вид, что ничего не случилось. Но дай мне время. И шанс. Я не стану торопить тебя, не буду требовать быстрых решений. Я прошу только об одном: не закрывай дверь окончательно, пока сама не убедишься, что между нами и правда уже ничего не осталось.
Возможно, впервые Дэниел действительно боялся проиграть.
Он шагнул ближе и заговорил тише, так что я почувствовал тепло его тела.
– Потому что ты – моя жизнь, Джейн. – Он ухмыльнулся, с досадой на самого себя. – Звучит пафосно, я знаю. Но я сейчас не пытаюсь красиво сказать. Просто говорю, как есть. Все остальное – работа, роли, таблоиды, люди, которые всегда будут хотеть кусок от нашего имени, – я переживу. А тебя терять не хочу.
Я молчала с минуту, глядя то на него, то на береговую линию за его спиной, – в попытке оттянуть момент, когда придется сказать еще одну нелицеприятную правду.
– Я знаю, что уйти от тебя – не значит просто собрать вещи и хлопнуть дверью, – произнесла я наконец. – Это не тот брак, из которого можно выскользнуть, не задев ничего и никого вокруг. За этим стоят бумаги. Люди. Деньги. Пресса. Потом наш разрыв еще долго будут смаковать посторонние.
Он заметно напрягся. Вероятно, удивился, что я наконец вижу всю картину целиком.
– Ты многое поняла за эти дни.
– Да, – ответила я без улыбки. – И ты тоже.
– Я понял, что, если ничего не менять, ты уйдешь. Не сегодня. Может быть, даже не завтра, но однажды уйдешь, и я уже ничего не смогу исправить.
Я уловила эту оговорку сразу. Разница была тонкой, едва незаметной, но я услышала.
– И?
Он шагнул ближе, и мы снова оказались лицом к лицу.
– И я не хочу, чтобы это разрушило нас. Жизнь, которую мы построили. Все, что между нами было по-настоящему.
– Ты сейчас говоришь о браке или о бренде?
Он выдержал мой взгляд, не моргнув, и именно эта прямота вдруг обезоружила сильнее любых его признаний.
– Обо всем сразу, – ответил он. – Я не стану делать вид, что одно не связано с другим. Но если хочешь знать, что для меня страшнее, – потерять тебя. Не заголовки.
Внутри меня в тот момент было слишком много всего: память о тебе, страх перед будущим, две полоски, спрятанные в выдвижном ящике, и мужчина напротив, в котором, кажется, впервые появилась надежда.
Я знала, что путь впереди будет тяжелым, если не невыносимым. Но что-то в голосе Дэниела, в том, как он держался, несмотря на страх, в том, что не давил, а просил, заставило меня вспомнить, почему когда-то я выбрала именно его.
Он всегда умел бороться за нас. С расстоянием, с графиками, с чужим мнением. Даже мой характер, его амбиции и бесконечное давление снаружи не смогли составить ему равнозначного противника. И оттого, вероятно, какая-то часть меня все еще хотела верить, что и теперь Дэниел сможет все исправить.
* * *
Мы вернулись в дом моих родителей, когда уже стемнело.
Я первой поднялась по двум ступенькам, чувствуя, как внутри еще не улеглось – море, разговор и сама внезапность приезда Дэниела. С кухни доносился запах запеченной рыбы и лимонного чеснока с пряностями. У двери в прихожей стоял его чемодан – возле стены, чтобы не мешать.
– Наконец-то, – сказала мама, выхватив нас на пороге и не удивляясь появлению Дэниела. – Я уже начала думать, что придется искать вас с фонарем вдоль всего побережья.
– Прости, – извинилась я.
– Мы просто немного задержались на прогулке, – произнес он со сдержанной вежливостью.
Мама с интересом вгляделась в мое лицо, потом перевела взгляд на Дэниела, и что-то в ее выражении едва заметно смягчилось.
– Ладно. Главное, что вы не потерялись по дороге друг к другу.
– Если вы там закончили обмениваться любезностями, может, кто-нибудь мне объяснит, почему ужин остывает? – Бернар выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце. – Слава богу, вы вернулись вместе. Я уже успел решить, что Джейн утопит тебя в море.
Мы с мужем переглянулись.
– Не стану отрицать, я был готов к этому, – добродушно признался Дэниел.
– В этой семье доверие к мужчинам выдается медленно, – ответил Бернар.
– Очень успокаивает.
– Не жалуйся. Проходи.
Дэниел покосился на чемодан.
– Вообще-то я планировал остановиться в отеле, – сказал он, снимая с меня необходимость что-то решать за нас обоих.
Мама замерла с таким видом, словно услышала оскорбление.
– Чепуха, – отрезала она. – Дом большой.
– Уже поздно, а я и так свалился вам на голову без предупреждения. Просто хотел увидеть Джейн.
– Бернар...
Отчим невозмутимо поднял бровь.
– Не говори глупостей.
– Айрис... – попробовал запротестовать Дэниел.
– Даже не начинай.
Я стояла, опираясь на дверь, и молча слушала их. Чувствовала тепло родительского дома за спиной, видела чемодан у стены, Дэниела – уставшего, все еще собранного, слишком внимательного к каждому своему слову. Он не настаивал, не вел себя как муж по праву. Будь иначе, оттолкнуть его было бы куда легче. Он собирался уехать, оставляя мне пространство, в то время как мои родители настоятельно призывали его остаться.
– Я правда не хочу навязываться, – произнес он тихо.
Айрис всплеснула руками.
– Господи, Бернар, скажи ему что-нибудь!
– Останься на ужин, – машинально отозвался отчим, все еще поглядывая в мою сторону.
Дэниел беззвучно рассмеялся, сдаваясь их уговорам. Провел ладонью по затылку, перевел глаза с родителей на чемодан, потом на меня – извиняясь и спрашивая разрешения.
– Хорошо, – согласился он, приняв мое затишье за согласие. – Только ужин.
– Вот и прекрасно, – победно отозвалась мама.
За ужином я едва притрагивалась к еде. На тарелке остывала рыба, мама ставила на стол салат, Бернар разливал вино, а я ловила себя на том, что уже несколько минут просто вожу вилкой по фарфору. Внутри все было занято одной мыслью: беременна.
Еще не подтверждено окончательно, еще без внешних признаков – ни явной тошноты, ни внезапного недомогания, ни перемен, которые нельзя было бы объяснить иначе, – но уже достаточно реально, чтобы мне стало трудно дышать.
Признаться Дэниелу я не спешила. Не сейчас. Не за этим столом.
– Ты ничего не съела, – заметила мама, устремляя взгляд на меня.
Я непринужденно улыбнулась.
– Просто не очень голодна.
Дэниел был безукоризнен весь вечер. Наливал мне лимонад прежде, чем я успевала потянуться к графину, пододвигал блюда, разговаривал с моими родителями так, будто между нами двоими не висела тяжесть последних ссор. И от этого раздвоение становилось только мучительнее: рядом сидел не чужой мужчина, которого легко обвинить во всем, а тот самый Дэн, с которым моя жизнь когда-то казалась устойчивой и понятной.
– Джейн, ты в порядке? – спросил Дэниел.
Я заставила себя взять вилку и съесть еще несколько кусков, лишь бы не продолжать привлекать всеобщего внимания.
Некоторое время разговор шел о чем-то безопасном. Айрис рассказала о своих планах по реконструкции оранжереи, о соседях, чья собака в очередной раз выкопала ямы у ограды. Бернар невозмутимо спорил с ней о том, как правильно готовить рыбу, и уверял, что испанцы только делают вид, будто знают в этом толк больше французов.
Дэниел слушал, смеялся в нужных местах, вставлял короткие реплики – и все без того отполированного обаяния, которое включал на премьерах, приемах и в интервью. За столом в доме моих родителей он казался настоящим. Почти домашним. Слишком своим.
Где-то внутри, совсем не к месту, шевельнулись запыленные воспоминания о совместных ужинах. Не тех, парадных, где было много знаменитостей и хрусталя. Других. Когда Дэниел приезжал поздно со съемок, измотанный, голодный, и первым делом шел на кухню, где я стояла у плиты или читала книгу, дожидаясь его возвращения. Когда он ел прямо со сковороды, не дожидаясь, пока я накрою стол как следует. Когда мог посреди разговора вдруг поцеловать в висок просто потому, что проходил мимо. Сколько же хорошего память умеет прятать до тех пор, пока не станет слишком поздно вспоминать.
– Кстати, – сказал Бернар, нарушая течение разговора и прерывая мои мысли, – твоя жена все-таки вернулась к писательству.
Я покосилась на него.
– Papa.
– Что? Это же хорошая новость.
Дэниел повернулся ко мне.
– Правда?
Я пожала плечами. Он принял укол с неожиданным спокойствием.
– Кстати, я тоже должен кое в чем признаться. – Дэниел поставил бокал на стол и посмотрел прямо на меня. – Я собирался прочитать черновик твоего первого романа после премьеры. Но начал раньше.
Я замерла с вилкой в руке. Мама озарилась улыбкой. Бернар довольно хмыкнул.
– Ты прочитал? – вырвалось у меня прежде, чем я успела придать голосу безразличие.
– Да, – подтвердил он. – Мне понравилось.
– То, над чем сейчас трудится твоя жена, как мне кажется, будет гораздо глубже, – заметил отчим.
Я опустила взгляд на тарелку.
– Это просто наброски...
– Джейн? – осторожно произнес Дэниел, привлекая мое внимание. – Я бы очень хотел прочитать новое, если ты мне позволишь.
В его лице не было ни снисходительности, ни красивой поддержки, которую часто раздают из вежливости. Он говорил всерьез. И это в очередной раз обезоруживало меня.
– Там пока не на что смотреть.
– Даже если так, – произнес он после короткой паузы, во время которой Бернар уже успел предложить поднять бокалы за мое творчество. – Мой отец с радостью ознакомится с рукописью, когда ты решишь, что она готова. Я уже говорил с ним об этом.
– Ты говорил с Аланом? – переспросила я растерянно.
– Не сердись, – поспешил оправдаться он. – Я не показывал ему ничего. Только рассказал, что у тебя есть законченная история.
Отец Дэниела, Алан Рейнолдс, мог одним звонком открыть дверь в издательство, куда мне самой пришлось бы стучаться месяцами, если не годами. И потому сам факт, что Дэниел вообще заговорил с ним обо мне – не как о приложении к своей жизни в виде жены, а как о писательнице, – ранил неожиданной нежностью.
– Я намерен помочь тебе издать роман, – сказал он без привычного блеска в интонации. – Он правда хороший, Джейн. И мне хочется, чтобы мир наконец услышал твой голос.
Отчим посмотрел на него с неожиданным одобрением. Мама тихо вздохнула, восторженно глядя на зятя. Я же сидела в предобморочном состоянии: новости одна за другой проворачивались в голове, не успевая улечься. Я выдохнула, стараясь не заплакать. Хотелось истерически засмеяться.
Я смотрела на Дэниела и не знала, что сказать.
Сначала пришло удивление – почти детская растерянность от того, что кто-то всерьез подумал о моем будущем в тот момент, когда я сама едва держалась внутри собственного настоящего. Потом – благодарность. А вместе с ней и опасное чувство: рядом с таким Дэниелом легко снова поверить, что прежнюю жизнь еще можно спасти. Подлатать. Подклеить по швам. И снова назвать домом.
– Ты говорил с ним обо мне, – недоверчиво произнесла я.
– Конечно, – ответил он так же тихо. – Ты ведь важна для меня, Джейн.
Я опустила взгляд. В груди стало тесно.
Бернар первым нарушил неловко повисшую паузу.
– Ну вот. А ты еще сомневалась.
– Не начинай, – отрезала мама.
Отчим усмехнулся и поднял ладони в притворной капитуляции.
– Молчу. Я сегодня исключительно декоративный элемент семейного ужина.
За столом послышался смех, который странным образом снял напряжение с моих плеч. Айрис принялась собирать тарелки со стола. Дэниел встал тоже.
– Я помогу.
– Ты сегодня гость, – заметила мама тотчас.
Бернар хмыкнул, не отрываясь от бокала.
– Именно поэтому и помогу, – спокойно ответил Дэниел, уже забирая у нее посуду.
– Посмотри-ка, – Айрис метнула взгляд в мою сторону. – Вежливый, воспитанный, полезный. Бернар, кажется, мы его недооценивали.
– Я и сейчас не спешу с выводами, – отозвался отчим. – Один удачный ужин еще не делает мужчину надежным.
– Возможно. Но если бы мне пришлось выбирать мужа для дочери заново, я бы все равно опять взяла этого, – Айрис кивнула на Дэниела.
– Мама!
– Что? Я сказала правду. Надежность я ценю прежде всего.
Когда мама с Дэниелом ушли на кухню, мы с Бернаром остались за столом вдвоем. Он не сразу поднял на меня глаза. Лишь спокойно потянулся за палочкой гриссини и, как бы между прочим, негромко произнес:
– Не вижу, чтобы ты была рада.
Я сжала салфетку в пальцах и призналась на выдохе:
– Мне нужно УЗИ.
Бернар отреагировал спокойно, без резкости, но с той отточенной врачебной собранностью, что отличала его от всех остальных.
– Я сделала тест сегодня утром.
– Ты уверена?
– Нет. Поэтому и прошу тебя об услуге. И пожалуйста, не говори пока никому.
Отчим без лишних слов накрыл мою ладонь своей – теплой, большой, по-отцовски надежной. В этом простом жесте было столько взрослой силы, что у меня защипало глаза.
– Конечно, ma cherie. Я что-нибудь придумаю.
Когда он вышел на террасу, я осталась за столом одна и вдруг с пугающей ясностью поняла: простого решения больше не будет.
Напротив меня весь вечер сидел мужчина, с которым я когда-то пыталась выстроить будущее по всем правилам. Дом в Лондоне. Общая фамилия. Попытки стать родителями. Надежные стены и та привычная нежность, за которой так удобно прятать любую трещину. Дэниел слишком хорошо умел возвращать это чувство опоры.
Но рядом с тобой, Шон, дело никогда не было в правильности. Рядом с тобой я не становилась удобнее или спокойнее – я становилась собой. И потому выбор, перед которым я стояла, уже давно был не только между мужчинами, но и между двумя способами жить.
Вот только теперь внутри меня, возможно, уже билось крохотное сердце той правды, которую я больше не смогу отодвинуть в сторону.
И словно сама судьба не желала оставлять мне даже короткой передышки, через несколько минут Айрис уже держала в руках комплект чистого белья.
– Ну вот, – сказала она, решив все за нас. – Джейн, помоги мне застелить диван.
– Подожди, Айрис, – сказал Дэн, замерев и быстро переглянувшись со мной. – Нет, правда, не надо. Я же сказал, что уеду в отель.
– Уже поздно. Ты на время смотрел? – мама невозмутимо встряхнула простыню. – Я не собираюсь думать о том, как ты будешь ночевать в этом бездушном номере с кондиционером.
Дэниел взглянул на меня с тихим, почти мальчишеским вопросом: я останусь, если ты не против?
Я кивнула. За окном была полночь, и выгонять мужа в гостиницу и правда было бы странно. К тому же я слишком хорошо понимала, что его одиночное появление даже в местном отеле к утру могло бы обернуться новыми вопросами и ненужными догадками в прессе.
Я немо наблюдала, как Бернар по указанию приносит подушку, как Айрис поправляет простынь, а Дэниел стоит немного растерянный, не до конца веря, что после всего случившегося ему все еще оставляют место. За столом. На диване. В жизни моих родителей.
Странным образом сама жизнь осторожно возвращала его и в мою реальность.
Когда мама наконец отступила на шаг и удовлетворенно оглядела свою работу, Дэниел негромко сказал:
– Спасибо.
Она только кивнула, словно иначе и быть не могло.
А у меня сердце болезненно сжалось от того, насколько естественно все это выглядело. Красивого, самоуверенного, безупречно обаятельного Дэниела мир знал и без меня. Но вот этого – немного растерянного, готового спать на диване и все равно благодарного за право остаться, – я узнавала сразу. Именно этого мужчину когда-то и полюбила.
* * *
Мне не спалось. Я лежала и смотрела в потолок, где лунный свет, пробивающийся из-за неплотно задернутых штор, оставлял бледный, дрожащий треугольник. Сначала я честно пыталась уснуть. Потом – хотя бы не думать, не прислушиваться к собственным мыслям, жадно выискивая ответ.
Простыня путалась в ногах, подушка казалась слишком теплой, а тишина за окном настойчиво давила на грудь. В какой-то момент жажда стала единственным достойным предлогом перестать лежать без движения и делать вид, что сон, покой или забвение еще возможны.
Я поднялась, накинула халат на плечи и вышла в коридор. Спускаясь вниз, ступала почти на цыпочках – по старой детской привычке, словно собиралась стащить с кухни что-нибудь запретное и не попасться родителям на глаза.
В гостиной горел ночник.
Я остановилась у лестницы.
Диван пустовал. Подушка лежала сбоку неряшливо, как если бы Дэн отбросил ее нетерпеливым движением. На спинке кресла висела его рубашка, на столике –наполовину пустой стакан. Все выглядело странно тревожно и немного пусто.
На одно короткое мгновение мне стало не по себе.
Я прошла на кухню, налила себе воды и пила медленно, маленькими глотками, вместе с прохладой пытаясь проглотить нарастающее беспокойство. Я старалась не поддаваться внезапной тревоге от мысли, что Дэниел все-таки уехал. Что, возможно, среди ночи не выдержал этой домашней близости, этого дивана, стен, меня наверху – и вернулся в отель, туда, где все было бы проще и правильнее.
Вымыв стакан, я машинально взглянула в окно.
Сад за стеклом лежал в темноте неподвижный, влажный после вечернего полива. И только спустя несколько секунд я различила знакомый силуэт. Чуть дальше террасы, там, где газон уходил к высокой ограде.
Я замерла. Прижалась к окну ближе.
Да. Это был он.
Я вышла через парадную дверь, которая оказалась незапертой. Каменная дорожка все еще хранила дневное тепло, но трава за ее пределами была прохладной и щекотливо мягкой под босыми ступнями. Лунный свет серебрил верхушки апельсиновых деревьев у светлой стены дома и дальний кусочек моря, едва различимый между ветвями и крышами соседних вилл.
Я шла к нему медленно, стараясь ступать как можно тише, хотя сама не понимала зачем.
Дэниел лежал на траве, закинув одну руку за голову. Другую держал на груди. Он не спал – просто смотрел в усыпанное звездами небо, став частью этой ночи.
Должно быть, он услышал меня еще до того, как я подошла совсем близко, и заговорил первым, не повернув головы:
– Я надеялся, что это не Бернар. Мне было бы неловко, если бы он нашел меня здесь в таком виде.
– В каком именно? – Я остановилась рядом.
Теперь он взглянул на меня. В полумраке его лицо казалось моложе. Здесь, ночью, на траве, в растянутых спортивных штанах и с растрепанными волосами он наконец перестал играть всякие роли.
– Я лежу на газоне у дома своей тещи, – сказал он. – Бернар, скорее всего, промолчал бы. Только вскинул бровь, как он умеет. Но я все равно почувствовал бы себя шестнадцатилетним идиотом.
Я тихо фыркнула.
– Он бы еще и не ушел, не предложив тебе плед.
Уголок его губ дрогнул.
– Вот именно. Это было бы еще хуже.
– Почему ты здесь? – Я подошла еще ближе.
Дэниел перевел взгляд с меня обратно к небу.
– Не спалось.
– И поэтому ты решил лечь в саду?
Он коротко усмехнулся, потер переносицу.
– Звучит безумно, да?
– Немного.
Он снова посмотрел вверх.
– Согласен. Но в какой-то момент мне показалось, что потолок и стены в гостиной смотрят на меня слишком осуждающе.
Я невольно улыбнулась.
Глядя на него, лежащего на траве, я вдруг с неожиданной ясностью вспомнила одно из тех редких наших путешествий, которые до сих пор отзывались во мне жгучей тоской. Мы тогда сбежали на выходные в небольшой итальянский городок, затерянный среди холмов, с выцветшими ставнями, бельем на веревках между домами и площадью, где по вечерам собирались местные старики, чтобы обсуждать новости и смотреть, как медленно гаснет день.
Это была одна из тех поездок, в которых наконец перестаешь быть женой знаменитости, чьим-то лицом на фотографиях или красивой парой для газетных колонок. Там не было ни навязчивой охраны, ни расписаний, ни светских обязательств для спонсоров, ни чужих взглядов, изучающих нас с жадным интересом. Только мы вдвоем, жаркий воздух, запах кофе по утрам, чересчур холодное белое вино за обедом и узкие улочки, по которым мы бродили, держась за руки так, будто снова были в самом начале отношений.
Помню, как мы забрели в крохотную семейную тратторию с клетчатыми скатертями. Хозяйка не говорила по-английски, никто из нас не говорил по-итальянски, но каким-то чудом мы смогли понять друг друга и через двадцать минут перед нами уже стояли тарелки с пастой, томатами и базиликом. Дэн тогда еще смелся без оглядки, легко и несдержанно, будто в мире не существовало ничего важнее этого мгновения со мной.
А потом мы шли обратно в гостиницу по теплым после дневного солнца улицам. Остановились на пустой площади у старого фонтана, и он вдруг притянул меня к себе – просто так, без слов, словно счастье было настолько полным, что не помещалось внутри и требовало прикосновения. В том месте, где нас мало кто мог узнать, где никто не ждал от него очередной роли, и мы снова были просто парой.
Просто Джейн и Дэниел.
Я не думала об этом воспоминании много лет. Даже не предполагала, что помню все в мельчайших подробностях.
– Хочешь присоединиться? – спросил Дэниел.
Я помедлила. Потом все-таки опустилась на траву немного в стороне и легла валетом, так что наши головы оказались на одном уровне. Над нами тянулось небо – бесконечное, глубокое, слишком прекрасное для тех, у кого внутри все перепутано до боли.
Мы недолго время молчали.
Где-то за оградой стрекотали сверчки. Вдалеке шумело море. Ночь была такой тихой, что мне вдруг стало обидно. Несправедливо обидно. Как будто мир не имел права быть таким красивым именно в тот момент, когда внутри у человека все надломлено и спутано.
– В детстве я был уверен, что звезды – это другие планеты, – заговорил Дэниел. – И на некоторых из них точно живут динозавры.
Я повернула голову к нему.
– Почему именно динозавры?
– Насмотрелся «Землю до начала времен». Раз двенадцать подряд. Мне было девять. У меня было богатое воображение, полное отсутствие научной базы и твердая уверенность, что где-то во Вселенной сейчас спокойно ходит длинношеий бронтозавр.
Я засмеялась. Он тут же глянул на меня, будто этот смех стоил того, чтобы быть замеченным.
– Ты часто вот так лежал на траве в девять лет? – спросила я.
– Нет. Тогда мне мешали родители. А после двадцати – репутация.
– А сейчас?
– Сейчас, похоже, мне мешала только гордость. Но я решил на один вечер сделать вид, что у меня ее нет.
Я улыбнулась и снова глянула вверх.
– И как? Получается?
– Лежать на траве? Да.
Молчание вернулось. Я слышала, что он глубоко вздохнул.
– Я правда пытался уснуть. Лежал там внизу, смотрел в темноту и думал, что все это до черта символично.
– Что именно?
– То, что я сплю внизу, а ты наверху. – Дэниел хмуро улыбнулся. – И в какой-то момент мне стало грустно от этой географии, что я решил сбежать хотя бы под открытое небо. Здесь расстояние воспринимается не так унизительно.
Я ничего не ответила сразу. Только сглотнула и посмотрела на него. Он лежал, глядя на звезды, и на лице его было то редкое выражение беззащитной честности, которое всегда появлялось в нем, когда невозможно было спрятаться за привычной шуткой или ролью.
– А ты? – спросил он чуть погодя. – Почему не спишь?
Я пожала плечами и тут же вспомнила, что в темноте он этого не видит.
– Захотелось воды.
– Это официальная версия?
– А у тебя есть неофициальная?
– Есть. – Он снова взглянул на меня. – Ты тоже не смогла уснуть. Тоже слишком много думала. И, возможно, немного испугалась, не обнаружив меня на диване.
Я отвела взгляд.
– Самоуверенно.
– Стараюсь, – очень тихо сказал Дэниел. Потом добавил уже мягче: – Но, кажется, я угадал.
Я вздохнула.
– Может быть.
– Ты подумала, что я уехал?
Я помолчала, но все же ответила:
– На мгновение – да.
– И тебя это расстроило?
Вопрос прозвучал без нажима, без давления. Дэниел говорил осторожно и открыто.
– Не знаю.
– Это хотя бы честно. – Он иронично улыбнулся. – Я официально стал частью вашего семейного ландшафта.
– Не преувеличивай.
Тишина накрыла нас еще раз, ощущаясь теплее и ближе.
– Знаешь, – сказал он спустя время, – в Лондоне я иногда выходил ночью в сад, когда не мог уснуть.
Я удивленно повернулась к нему.
– Правда?
– Угу. Там, конечно, не было такого неба. Как и желания драматично рухнуть в траву. Но иногда мне нужно было побыть одному, подышать воздухом чуть дольше, и тогда внутри становилось немного тише.
– И как?
Он ненадолго задумался.
– Иногда. Но чаще я либо мерз и возвращался обратно, либо начинался дождь – и я все равно возвращался обратно.
Я повторила с ухмылкой его же интонацию:
– Это хотя бы честно.
– Я сегодня весь вечер стараюсь быть честным, Джейн.
Слова повисли между нами тяжелее, чем мне хотелось. Я не нашлась с ответом, и, наверное, именно поэтому он сам разомкнул эту неловкую паузу:
– А ты? О чем в детстве думала, когда смотрела на небо?
Я умолкла, перебирая в голове возможные ответы.
– О том, что на этих планетах закончилась чья-то жизнь. И им больше не нужно ничего никому объяснять.
Дэниел повернул ко мне голову.
– Это очень грустная мысль для ребенка.
– Я с рождения была драматичной.
Его улыбка была неуловимой. Но я все равно ее заметила.
– Ты просто очень рано стала взрослой.
– А ты, выходит, так и не стал?
– О нет, стал. К огромному сожалению. – Он коротко выдохнул, отворачиваясь. – Просто иногда хочется сделать вид, что нет.
Я смотрела в небо и чувствовала, как эта ночь будто стягивает края того, что во мне уже давно расползалось.
– Спасибо, что не уехал, – сказала я неосознанно тихо.
Дэниел не ответил.
– Я не хотел уезжать.
– Даже после всего?
Он выдержал паузу еще секунду, прежде чем признаться:
– Особенно после всего.
Я прикрыла глаза.
Лежа рядом с ним на прохладной траве, под бледным лунным светом, разлитым по саду родительского дома, я вдруг слишком ясно почувствовала, как память снова поднимает голову. Ласково, вместе с жалостью и тянущей изнутри нежностью возвращались совсем простые, почти бытовые вещи, которые, казалось бы, давно должны были стереться.
Как однажды Дэниел уснул у меня на коленях в машине, пока мы стояли в ночной пробке после его съемок. Как садился рядом со мной, читавшей книгу, и часами изучал распечатанный сценарий, не произнося ни слова, просто оставаясь со мной в одной комнате, будто этого уже было достаточно. И пугало не то, что я все это вспомнила, а с какой легкостью рядом с ним оживало все то, что я считала давно похороненным в этих отношениях.
Дэниел вдруг поднял руку и указал куда-то в небо.
– Видишь? Вон там.
Я послушно распахнула глаза и всмотрелась туда, где он показывал, но увидела только темную глубину и густую россыпь звезд, слишком далеких, чтобы различать в них хоть какой-то смысл.
– Что именно?
– Понятия не имею, – признался он с обезоруживающей честностью. – Но мне очень хотелось убедиться, что ты не уснула.
Смех сорвался с моих губ так внезапно и легко, что я сама на мгновение растерялась. Это был настоящий – не натянутый, не вежливый – смех. Я повернулась, и Дэниел уже смотрел на меня. В его лице мелькнуло что-то светлое, почти недоверчивое.
– Вот, – сказал он негромко. – Этого мне и не хватало.
Я перестала смеяться, но вибрации его еще дрожали где-то в груди. И вместе с ними – мягкая, особенно невыносимая боль.
Слова могут лгать. Жесты, поцелуи, голос, глаза иногда хитрят. Даже сердце порой ошибается. Самые честные – это мурашки. Они поднимаются по коже раньше, чем успеваешь солгать самой себе.
– Тебе не обязательно спать на диване, – сказала я и тут же не поняла, зачем.
Дэниел сдержанно улыбнулся, глядя на меня.
– Очень опасная фраза, знаешь?
– Я не это имела в виду.
– Знаю. – Он дернул плечом, будто хотел отделаться шуткой, но передумал. – Но я все равно останусь на диване.
Я смотрела вверх, на рассыпанный по небу холодный свет, и чувствовала, как внутри мучительно медленно смещается что-то, что до этого словно замерло на одном месте. Оно не рушилось, не исчезало. Просыпалось.
Рядом с Дэниелом мне хотелось правды. Пускай даже я не была уверена, что сумею выдержать ее до конца.
Снова стрекотали сверчки. Воздух пах травой, влажной землей и чем-то едва уловимо соленым. Дом за нашими спинами стоял тихий и сонный, принадлежавший какой-то другой, мирной жизни, к которой этой ночью мы оба не имели отношения.
– Знаешь, – неожиданно сказал Дэниел, – я не жду, что ты что-то решишь прямо сейчас.
Я бросила взгляд на него. Он все также лежал, глядя в небо.
– Я уже понял: чем сильнее пытаюсь удержать, тем больше все рассыпается у меня в руках. Так что... я не буду тянуть тебя к ответам, к которым ты еще не пришла.
Горло сжалось от подступающих слез. Мне вдруг захотелось сказать ему что-то доброе, обнадеживающее, что хотя бы на пару секунд снимет с его лица это выражение усталой обреченности. Именно этого я и боялась, от этого убегала. Не от гнева или ревности, не от боли даже, а от таких вот моментов честности и теплоты. От ощущения прежних нас.
Я поднялась на ноги. Он тоже сел, запрокинув голову, чтобы посмотреть на меня.
– Спокойной ночи, Дэниел.
– Спокойной ночи, Джейн.
Я сделала несколько шагов к дому, потом все же обернулась: он снова лег на траву, закинув руку за голову, и смотрел на звезды.
Оказавшись в комнате, я не сразу легла. Подошла к окну и еще долго простояла за занавеской, вглядываясь в темный сад. Дэна отсюда практически не было видно – только смутный силуэт, светлое пятно дорожки и луна, цеплявшаяся за верхушки деревьев. Но я знала, что он все еще там.
И странным образом именно его присутствие не давало мне окончательно рассыпаться.