Камасутра с Дьяволом |18+

Жизнь — это неутомимая жажда насыщения, а мир — арена, где сталкиваются все те, кто, стремясь к насыщению, преследует друг друга, охотится друг за другом, поедает друг друга; арена, где льется кровь, где царит жестокость, слепая случайность и хаос без начала и конца.

Джек Лондон
Белый клык

Вилла стояла на краю обрыва, и море, казалось, дышало прямо под ними — глубоко, медленно, тяжело. Ветер нёс запах соли, жасмина и чего-то ещё — похожего на грех.

Тамирис стояла у окна, босая, закутавшись в мужскую рубашку Сулеймана. Ткань чуть касалась её колен, и каждое движение ветра будто оживляло прикосновение его рук. Она не спала уже двое суток. Ей снился выстрел, пепел, кровь на белом мраморе. И его лицо — Сулеймана — то далёкое, то близкое, как луна, отражённая в воде.

Дверь скрипнула. Он вошёл тихо, будто боялся разрушить её дыхание.
В руках — чашка чая, ароматный, густой, как ночь за окном.

— Ты опять не спала, — сказал он, ставя чашку на столик.
Голос низкий, уставший, но всё ещё опасно красивый.

— Я боюсь, что если засну — ты исчезнешь, — ответила она тихо, не оборачиваясь.

Он подошёл ближе. Его ладони легли ей на плечи.
Тёплые, тяжёлые, уверенные.
Тамирис ощутила, как внутри неё всё растворяется.

— Я здесь, — сказал он. — И пока я дышу, тебя никто не тронет.

Она повернулась, встретив его взгляд.
Он стал другим — в нём больше не было стальных искр, только усталость и боль, спрятанные за властью.

— Ты не должен был спасать меня, — прошептала она. — Из-за меня ты потерял всё.

— Я не потерял. — Он подошёл ближе. — Всё, что у меня было, — это ложь.
А ты — правда.

Он взял её ладонь и поднёс к губам. Поцелуй был почти невесомый, но от него по коже побежали мурашки.
Тамирис вздохнула — не от страха, от боли.

— Почему ты такой холодный? — спросила она. — Когда ты рядом — я горю, но твои глаза всё равно как лёд.

Сулейман усмехнулся уголком губ:
— Потому что я слишком долго жил среди пламени. Теперь я боюсь сгореть.

Она сделала шаг вперёд — и между ними не осталось воздуха.
Он обнял её, медленно, осторожно, как будто боялся, что она исчезнет, если дотронется слишком резко.

Море шумело, ветер свистел, ночь становилась глубже.
Тамирис чувствовала его дыхание у своей шеи, его ладони на спине, его губы — тёплые, неровные, пахнущие кофе и дымом.

— Сулейман, — прошептала она. — Не отпускай меня.

— Я не отпускаю. — Его голос стал почти шёпотом. — Я держу тебя даже когда ты спишь.

Он наклонился — и их лбы соприкоснулись.
Тишина стала громче ветра.

Тамирис закрыла глаза. Её пальцы коснулись его лица, она запомнила каждую черту — шрам на подбородке, тень усталости под глазами, и ту линию губ, которая была её гибелью и спасением одновременно.

Он провёл рукой по её волосам, вдоль шеи, медленно, как будто учил память касаться правильно. Каждое движение — как дыхание между словами, которые не нужно произносить.

— Если бы я мог, я бы спрятал тебя от всего мира, — сказал он. — Чтобы никто не видел тебя, кроме меня.

— Тогда я бы умерла, — ответила она. — Потому что без мира вокруг тебя — не будет и меня.

Он улыбнулся.
— Тогда останься со мной хотя бы до рассвета.

Она кивнула.
И они стояли у окна, глядя, как море блестит внизу, как где-то вдали вспыхивают огни рыбацких лодок.

Всё остальное замерло.
И только их дыхание — одно, общее, как ритм сердца, которое бьётся в двух телах.

***

Но где-то внизу, на дороге, фары чужой машины вырезали светом береговую линию.
Кто-то знал, где искать.
И пока они были вместе, ночь — уже предавала их.

Утро было слишком тихим.
Такой тишины не бывает у моря.
Только дыхание — её и его. Только слабое шуршание ткани, когда ветер колыхал занавеси, пропуская в комнату бледное золото рассвета.

Тамирис проснулась первой.
Сулейман спал рядом, на боку, обнажённый по пояс, его рука всё ещё лежала на её талии, будто даже во сне он оберегал её.
Она долго смотрела на него — на его лицо, на резкие линии скул, на следы усталости, застывшие в чертах.
Он был опасен, разрушителен, и всё же сейчас — почти беззащитен.

Она осторожно убрала прядь волос с его лба, и едва не улыбнулась.
Как будто дотронулась до чего-то священного.

— Ты всё равно не умеешь спать спокойно... — шепнула она.

Он не открыл глаза, но тихо ответил:
— Спокойствие — роскошь для тех, у кого ничего не могут отнять.

Тамирис легла ближе. Её ладонь нашла его грудь, чувствовала размеренное биение сердца.
— А у тебя что могут отнять?

— Всё. — Он наконец открыл глаза. — Тебя.

Эти два слова прожгли воздух.
Тамирис замерла, её дыхание сбилось.
Он говорил тихо, но в каждом звуке было то, чего она боялась и жаждала одновременно — власть, привязанность, обречённость.

Она прижалась к нему, чувствуя, как в груди поднимается дрожь.
Сулейман коснулся её подбородка, заставив поднять взгляд.
— Не бойся, — сказал он. — Я обещал, что защищу тебя.

— А кто защитит тебя? — спросила она, и в голосе дрогнул страх.

Он усмехнулся — коротко, устало.
— Я не из тех, кого спасают, Тамирис. Я из тех, кого потом вспоминают.

В его глазах блеснуло что-то похожее на нежность — редкая, непрошеная. Он провёл рукой по её щеке, потом по губам, как будто хотел запомнить каждое движение, каждый вдох.Она поцеловала его ладонь, и этот поцелуй был не страстью, а обещанием.

— Когда всё закончится, — сказала она тихо, — ты заберёшь меня отсюда?

— Я построю для тебя дом, где море будет твоим зеркалом.

— А если я не захочу быть в клетке?

— Тогда я стану тем, кто будет стоять за решёткой.

Он говорил спокойно, но в этих словах чувствовалась обречённость.Он знал, что этот покой — иллюзия. Что за стенами виллы уже кто-то следит, уже приближается чужая тень.

Сулейман направился к окну, стоял, не шевелясь. Рубашка распахнута, пальцы перебирают чётки.
Ветер с моря стонал в скалах, швыряя солёные капли в окна. Прошлая ночь была густая, как чернила, — только где-то вдали вспыхивали молнии, на мгновение высвечивая очертания виллы, спрятавшейся среди кипарисов.

Он обернулся. Ни страха, ни покоя — только тишина между ними. Тишина, в которой прятались и нежность, и проклятие.

— Ты думаешь, я спасаю тебя, — тихо сказал он, подходя ближе. — А может быть, ты — мой приговор.

Она смотрела на него. Взгляд — мягкий, как шёлк, но внутри — боль, та самая, от которой не убежишь.

— Мне кажется, — шепнула она, — мы оба пленники. Только я — твоего мира, а ты — своего сердца.

Он сел рядом, опустив ладонь ей на плечо.
Молчание длилось вечность. Снаружи трещал гром, по крыше бил дождь, а между ними тянулась тонкая, почти священная нить — из вины, желания, страха потерять.

Она протянула руку, коснулась его шеи.
И этот жест, почти детский, заставил его закрыть глаза. Он вдруг понял, что всё — власть, богатство, страх, предательства — ничего не значат рядом с этим касанием.

Но он не сказал ни слова. Потому что знал: если скажет хоть одно — не сможет её отпустить.

***

Внизу, на кухне, Халима стояла у окна. Дамир привез её, потому что так потребовал Сулейман, он никак не мог поверить в то, что Халима предала его, он хотел ей верить, ведь перед глазами была та самая сцена, где она готова была умереть за него. Он привез её, чтобы спасти, даже если она была заложницей Диляры и Эмина.

Девушка держала телефон, сжимая его так, что костяшки побелели. На экране — короткое сообщение:

«Он должен быть жив. Найди, где они. Мы ждём координаты.»

Подпись: Диляра

Халима прикрыла глаза, сердце билось в висках.
Она знала — если не сделает этого, погибнет сама.
Но когда наверху послышался тихий смех Тамирис и шаги Сулеймана — что-то внутри неё оборвалось.

Халима закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке.
Она знала, что подписала смертный приговор — может, не только ему, но и себе, но сердце пылало огнем.

Она смотрела, как чай стынет в чашке.
А за окном море отражало солнце, будто ничего не происходило.

На втором этаже Сулейман застёгивал рубашку, стоя у окна. Он что-то почувствовал. Не звук, не тень — просто внутренний толчок, тот самый инстинкт, который спасал его в делах, в боях, в жизни.

Он повернулся к Тамирис:
— Одевайся. Мы уезжаем.

— Почему? — удивилась она. — Что случилось?

— Я не знаю, — ответил он, глядя в окно. — Но море сегодня слишком тихое. А когда море молчит — значит, кто-то уже идёт по берегу.

Внизу Халима услышала шаги на лестнице.
Она быстро убрала телефон в карман и попыталась улыбнуться, когда в комнату вошёл Сулейман.
Он остановился перед ней, посмотрел в упор.
Долго. Так, как смотрят те, кто уже знает правду, но хочет услышать ложь.

— Ты звонила кому-то? — спросил он.

— Нет, — ответила она, опуская глаза. — Просто кофе заказывала из города.

Он не поверил. Но промолчал.

Его взгляд стал холодным, как сталь.
Он прошёл мимо, взял со стола пистолет, проверил обойму и сказал тихо, почти шепотом:
— Если ты солгала мне, Халима, я узнаю это раньше, чем ты успеешь вдохнуть.

Он поднялся обратно наверх, а она осталась стоять, чувствуя, как руки дрожат. И впервые за долгое время — захотела, чтобы он не узнал правды.

***

Ночь спустилась над обрывом густой, вязкой тьмой. Море под ней не блестело — дышало, как живое, глухо, тревожно, будто само знало: скоро польётся кровь.

Тамирис стояла у окна, глядя на горизонт.
Ветер трепал её волосы, в темноте мерцал лунный свет. Сулейман сидел на краю кровати, сжимая телефон. Он не спускал глаз с экрана — не потому что ждал звонка, а потому что тишина уже была ответом.

Он знал, что их нашли.

— Что-то не так? — спросила она тихо.
Он поднял взгляд.

— Мы не одни.

Её сердце ёкнуло, но она не закричала. Не дрогнула. Она просто подошла ближе, положила ладонь ему на плечо.
— Тогда возьми меня с собой.

Он посмотрел на неё — долго, будто пытался запомнить всё: глаза, дыхание, даже тень от ресниц.
— Если что-то случится, беги вниз, в туннель. Там есть ход к морю.

— А ты?

— Я задержу их.

Она покачала головой, не в силах вымолвить "нет".
Но он уже встал. Пиджак, оружие, короткое движение запястья — и вся мягкость утреннего Сулеймана исчезла, будто её и не было.
Перед ней стоял мужчина, чьё имя произносили шёпотом на закрытых встречах, чья улыбка означала приговор.

Он поцеловал её в лоб.
— Всё будет хорошо, милая.

Дверь резко открылась и вошел Дамир, мокрый от дождя:

— Господин, люди Эмина замечены на дороге. Нам нужно уезжать.

— Поздно, — ответил Сулейман. — Они уже здесь.

Снаружи — шорох шин по гравию.
Далёкий звук — как удар колокола. Фары прорезали тьму. Машины остановились у ворот, дверь распахнулась. Первым вошёл Эмин Туран — в пальто, с циничной улыбкой и в руках — тонкий чёрный пистолет с глушителем. Рядом — двое людей в масках.

Он обернулся к ним:
— Только её живой. Поняли? Он — мне не нужен.

Из темноты позади донесся голос:
— Осторожнее, Эмин. У Сулеймана редко бывают ошибки, но если они случаются — они смертельные.

— Не бойся, брат, — усмехнулся Эмин. — Сегодня он узнает, что такое утрата. — Эмин вошел в особняк и встретился лицом к лицу с Сулейманом.

— Ты спрятался красиво, но, как видишь любого в этом мире можно найти, если сильно захотеть. Ты думал, что убив Кемаля, я останусь в стороне? — сказал он. — В этой стране не прячут любовь. Её продают.

Сулейман молча встал между ним и Тамирис.
Молния осветила комнату — два врага, два разных мира, два зверя, готовые перегрызть друг другу глотки.

— Я не торговец чувствами, — произнёс Сулейман.

— Нет, — усмехнулся Эмин. — Ты просто покупаешь их, как и всё остальное. Ты всегда покупал, потому что знал, что никто не будет рядом с тобой без денег и власти. Но, пора положить этому конец, я отберу у тебя самое дорогое, Сулейман!

Грохот, вспышка, выстрел. Стекло разлетелось.
Крик Тамирис растворился в шуме ветра.

Когда стих первый удар, осталась только тьма и дыхание моря. Тамирис лежала на полу, в шоке, Сулейман над ней — кровь на руке, взгляд жёсткий, звериный.

Он выстрелил в ответ. Мгновение — и всё кончилось.

Ветер выл, море гремело, а над ними вставала новая ночь — ночь, в которой не было ни любви, ни спасения. Только война. Тамирис закричала, но Сулейман уже вытолкнул её в коридор, сам развернувшись к двери.

Оглушительная тишина. Один шаг — и пуля врезается в стену рядом.
Он отвечает мгновенно — выстрел, второй, третий.
Двое падают.

— Тамирис! — кричит он. — Вниз!

Она бежит. Сквозь дым, сквозь страх, сквозь собственное сердце, которое вот-вот выскочит наружу. Лестница — длинная, узкая, пол тянется под ногами, стены дрожат от взрывов.
Сзади — выстрелы и короткий мужской крик, потом — глухое "ух" падающего тела.

Она оборачивается — и видит: в проёме двери стоит Халима. Лицо белое, глаза — как у загнанного зверя.

— Он сказал тебе бежать, да? — шепчет она. — Но теперь уже поздно.

Халима поднимает пистолет.
Тамирис закрывает глаза. Она понимает, что это конец.

Выстрел. Но звук — не тот. Когда она открывает глаза, Халима лежит на полу, а за ней стоит Сулейман. Дым поднимается от его руки.
Он смотрит на Тамирис — не злостью, не болью, а каким-то бездонным, почти нечеловеческим отчаянием.

— Поехали, — хрипло произносит он. — Сейчас же.

***

Они бегут по тоннелю.
Снаружи уже слышен шум моторов, лай собак, крики. Воздух режет горло. Сулейман держит её за руку, почти волочит за собой, не давая оглянуться.

В конце туннеля — узкая дверь. Он открывает её ногой, и их встречает запах соли и гул моря.
Небо черное, но где-то вдали мерцает белый борт катера.

— Там, — говорит он. — Быстро.

Она бежит, спотыкаясь, сердце колотится.
Когда она оборачивается — Сулейман всё ещё у входа в туннель, прикрывает отход, стреляет, не отводя взгляда от неё.

— Иди, Тамирис! — кричит он. — Я догоню!

Она кричит ему что-то, но волны заглушают слова.
Мир рушится — вспышки, дым, треск, шорох ветра.
Она падает в лодку, её подхватывает волна.
Из тьмы — последний выстрел, и фигура на обрыве падает в море.

Она кричала до хрипоты, пока не кончился воздух.
Лодка неслась прочь от берега, вода била по бортам, а луна отражала только её лицо — в слезах, в соли, в безумии.

— Сулейман!!! — закричала она в пустоту.
Ответом было только море.

На рассвете, когда волны выбросили лодку к берегу, Тамирис лежала в песке, еле дыша.
Она не знала, сколько прошло времени. Только знала одно — если он жив, она его найдёт.
Если мёртв — она заставит всех заплатить.

От автора:

Всем приветик мои хорошие ❤️ Как вам глава?

Вы в шоке?

Халима мертва? Что с Сулейманом?

Пишите скорее свое мнение в комментариях
❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️