У чудовища нет сострадания к святой

Ночь, когда демон напал на нас, стала переломной не только для нашего небольшого учебного отряда, но и для всей империи.

Тишина.

Именно ее я ненавидел больше всего. В тишине не было спасения от самого себя. В грохоте битвы, в криках боли, в рёве магии — там можно было потеряться, раствориться в инстинкте и ярости. Но здесь, в стерильной белизне лазарета Имперской академии, царила оглушительная, давящая тишина. Она залезала в уши, заполняла легкие, впивалась холодными иглами в мозг.

Я сидел на койке, спиной к стене, уставившись в свои руки. Руки, которые всегда были орудием моей воли. Руки, что могли призывать пламя, ломать скалы, сокрушать врагов. Теперь они лежали на коленях беспомощно, сжатые в кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Но боли я не чувствовал. Внутри бушевала куда более страшная агония.

Я всегда знал, что превосхожу других. В силе, магии, выносливости. Это не было высокомерием — лишь констатацией факта, таким же естественным, как дыхание. Прямой потомок драконьего рода. Кровь древних властителей мира текла в моих жилах, даруя могущество, о котором другие могли лишь мечтать. Я всегда думал, что я всемогущ. Ну, если не всемогущ, то очень близок к этому. Что бы ни случилось, я смогу со всем разобраться. Я всегда справлялся.

До той ночи.

До того момента, когда я столкнулся с той безграничной силой, что бушующими потоками маны вырывалась из тела демона. Это был не просто враг. Это было воплощение хаоса, антитеза всему живому. Его мощь была осязаемой, тяжелой, как свинцовый саван, и острой, как бритва. Она резала не плоть, а саму душу.

И в тот миг, когда я попытался противостоять ей, я понял. Понял насколько же слаб. Ничтожен. Как букашка, пытающаяся остановить лавину.

Это сломало меня. Разрушило моё чёткое, выстраданное годами тренировок восприятие себя. Я не был всемогущ. Я был слабым, испуганным ребёнком, который не смог защитить тех, кто был ему дорог.

Осознание своей беспомощности разрушало меня изнутри, выедало, словно кислота. Оно было хуже любой физической раны, потому что от него не было ни спасения, ни исцеления. Перед глазами всё ещё стояло её лицо... заплаканное, испуганное и отчаянно молящее о помощи. Её маленькие тонкие ручки, тянувшиеся ко мне до последнего. И моё собственное, всепоглощающее отчаяние от осознания, что я ничего не могу сделать. Я был рядом, я видел ужас в её глазах, я слышал её беззвучный крик, но та сила дракона, что должна была быть моим щитом и мечом, оказалась пылью, развеянной дыханием истинного монстра.

Картины того ада проносились в памяти, сменяя друг друга с пугающей четкостью. Когда демон, насытившись хаосом, исчез в зияющем портале, утащив с собой Анивию, в воздухе повисло нечто большее, чем просто тишина. Повисло понимание. Святая, бледная как полотно, наконец осознала, что стала бесполезной игрушкой и что за ней никто не вернётся. Ее слепая вера, вмиг обратилась в прах, оставив лишь животный, примитивный страх. Эола попыталась сбежать, метнулась в глубь леса, но было поздно. Слишком поздно.

К тому моменту, как рассеялся магический смрад и осел пепел, периметр был уже оцеплен. Военные представители, наблюдавшие за всем происходящим через холодное сияние ливитрона, телепортировались на место происшествия так быстро, как только смогли. Их лица, выхваченные светом магов-целителей, были каменными, профессионально-бесстрастными, но в глазах читался шок. Эолу сковали по рукам и ногам магическими наручниками и увезли в неизвестном направлении.

Остальным оказывали помощь как можно скорее. Грэйсию, которую я видел лежащей неподвижно, откачали быстрее всех. Физически она почти не пострадала — потеря сознания спасла ее от прямого столкновения с ужасом. Но ее тело все равно нашло способ выразить пережитый ужас. Когда ее приводили в чувство, я заметил, что ее роскошные черные как смоль волосы... побелели. Они были седыми даже скорее мышино-серыми, безжизненными, как пепел.

Каю... С Каем было сложнее. Маги-целители сумели стабилизировать его, остановить внутреннее кровотечение, но их лица были мрачны. Темная стрела демона, пронзившая его, не просто разорвала плоть; она перебила все магические потоки, сожгла нервные окончания, отвечающие за канал магии.

У нас не получится восстановить каналы — тёмная магия уже впиталась слишком глубоко.... Больше он никогда не сможет использовать магию.... Сдавленно прошептала одна из помощниц. Для мага, для целителя, для такого целеустремленного парня, как Кай, это было хуже смерти.

Рин, несмотря на чудовищную рану в груди, цеплялась за жизнь с упрямством, достойным ее гномьих предков. Ее крошечное тело было загипсовано, подключено к куче трубок с зельями, но искра в ней еще тлела. Правда, тлела так слабо, что она до сих пор не приходила в сознание, балансируя на тонкой грани между мирами.

А Люциан... Люциан стал единственной невосполнимой потерей той ночи. Эта тварь, этот демон, действовал с пугающей, бездушной точностью. Удар мечом был метким, молниеносным, не оставляющим ни шанса, ни надежды. Острое лезвие пронзило его сердце, забрав жизнь принца, моего самого верного и преданного друга....

Ненавижу... Я ненавижу себя... И я не знаю, что мне теперь делать.... Это я виноват — только я... Если бы я только был сильнее...

Дверь в палату с тихим скрипом приоткрылась, отрывая меня от раздумий.

Раздражение, горячее и мгновенное, вспыхнуло в груди. Я не хотел видеть никого. Мне нужна была эта стерильная пустота, чтобы сгнить в ней окончательно.
— Я же просил никого не входить. Прорычал, не отрывая взгляда от своих сведенных судорогой пальцев. Голос звучал хрипло и глухо, будто пробиваясь сквозь толщу льда.

Но шаги, тихие и почти невесомые, продолжили приближаться. Глухой, мягкий стук каблуков о каменный пол отдавался в висках назойливым эхом. Я чувствовал, как гнев закипает во мне, сметая на мгновение саморазрушение.

Я оскалился, собираясь обрушить на нарушителя всю накопленную ярость, и гневно перевел взгляд на вошедшего. Но тут же замер, слегка приоткрыв рот.

Сперва сердце у меня в груди совершило дикий, болезненный скачок, и кровь ударила в виски. Передо мной стояла... Анивия. Нет, это не могло быть правдой. Но силуэт, рост, осанка, прекрасные тёмно-голубые глаза.... Ложная надежда, острая и обжигающая, пронзила меня.

Но уже в следующее мгновение зрение сфокусировалось, и я заметил различия. Да, эта женщина была поразительно, до жути похожа на Анивию. Но черты её лица, хоть и высеченные из того же мрамора, были чуть более резкими, отточенными временем и опытом. В уголках губ залегла едва заметная сеточка морщин, а взгляд... взгляд был не таким, как у Анивии. В её глазах я читал доверчивость, любопытство, порой лёгкий страх. В глазах этой женщины не было ничего, кроме ледяного спокойствия и невероятной, давящей глубины. Это была не Анивия. Это была её тень, её отражение в треснувшем зеркале.

— Извини, что побеспокоила тебя в столь поздний час. Проговорила женщина. Её голос был мелодичным, но лишенным всякой теплоты. Он звучал холодно, утонченно и невероятно отстраненно, будто она говорила не с живым человеком, а с историческим экспонатом. Она подошла к кровати, её платье зашуршало шелком, нарушая гнетущую тишину.

Я неуверенно вглядывался в её лицо, пытаясь поймать хоть какую-то знакомую черту, кроме пугающего сходства. Недоверие сжимало горло.
— Кто вы? Хрипло выдохнул я.

Женщина, не спеша, изящным движением смахнула выбившийся из строгой прически непослушный локон. Он был белоснежным, как первый снег совсем как у Анивии.... Затем она пронзительно посмотрела на меня, гордо приподнимая подбородок. В этом жесте была такая врожденная властность, что во мне на мгновение встрепенулся инстинкт дракона, почуявшего другого альфу на своей территории.
— Меня зовут Розали Грей.

В голове что-то щелкнуло, сложившись в единую, оглушительную картину. Что? Так вот почему мне сперва показалось, что это Анивия.... Эта женщина... её мать.

И теперь эта женщина стояла передо мной. Прямо сейчас, когда её дочь пропала, похищена демоном, а я, тот, кто должен был её защитить, сидел разбитый и беспомощный....

Волна стыда, горячая и удушающая, накатила на меня. Я не смог смотреть в эти ледяные, всё видящие глаза. Голова сама по себе опустилась, взгляд уткнулся в белоснежные простыни. Я чувствовал себя ничтожным. Позором своего рода.

Я всегда хотел познакомиться с матерью Анивии, но не при таких обстоятельствах. Не как неудачник, а как дракон, достойный её дочери....

Видя мою нерешительность и подавленность, Розали Грей не изменила выражения лица. Она не разрыдалась, не стала требовать ответов, не бросилась на меня с кулаками. Вместо этого она с той же леденящей душу грацией присела на край больничной койки, сложив руки на коленях. Её поза была прямой и безупречной.

— Тебе не стоит винить себя в том, что произошло. Произнесла женщина, голос прозвучал как приговор, а не как утешение. — Всё случилось так, как должно было случиться.

Слова, такие спокойные и обезличенные, всколыхнули во мне что-то темное и горькое. Я поднял на неё взгляд, чувствуя, как во взгляде загораются золотые искры драконьего гнева.
— Вы крайне спокойны для той, кто не знает, что сейчас с её единственным ребёнком. Прошипел я неотрывно смотря на спокойствие графини.

Розали улыбнулась. Однако это была не добрая, не теплая улыбка. В ней читалась некая тяжесть, возраст мудрости, принявшей жестокость мира. Она отвела взгляд в окно, за которым царила непроглядная ночь.
— Я здесь не для того, чтобы обсуждать с тобой свои переживания, Рейгар.

Она произнесла моё имя так, будто уже давно его знала. Это заставило меня насторожиться. Я сконцентрировал взгляд на ней, пытаясь разгадать эту загадку.

— И что же в таком случае вас ко мне привело? Спросил спокойно, но в голосе прозвучала усталость, смешанная с подозрением.

Розали не спешила с ответом. Она медленно поднялась и бесшумно подошла к окну, остановившись спиной ко мне. Её силуэт вырисовывался на фоне темного стекла, строгий и неприступный. Она смотрела на луну, висевшую в небе холодным серпом, и выдерживала паузу, натянутую, как струна. Я непонимающе наблюдал за ней, чувствуя, как нервы напрягаются до предела. Эта женщина излучала ауру такой нечеловеческой выдержки, что это было почти пугающе.

Затем, не поворачиваясь, она нарушила тишину своим холодным, точным голосом:
— Скажи, Рейгар, ты любишь мою дочь?

Вопрос прозвучал так неожиданно, так прямо и без предисловий, что на секунду я онемел. Но ответ уже жил во мне, был выжжен в самой сердцевине моего существа, рядом со стыдом и ненавистью к себе. Мне не нужно было задумываться ни на секунду.
— Люблю. Выдохнул я, в этом слове была вся моя боль, всё отчаяние и вся оставшаяся надежда.

Розали снова улыбнулась, и на сей раз в её улыбке сквозило нечто хищное, знающее. Будто сейчас она вела игру, правила которой были известны только ей одной.
— Тогда ответь мне ещё на один вопрос.

Женщина медленно, очень медленно повернулась. А затем перевела на меня свой взгляд. И в тот миг по моему телу пробежала ледяная дрожь. Это было не просто ощущение — это был животный инстинкт, предупреждающий об опасности. Взгляд Розали Грей изменился. Из ледяного и отстраненного он стал пронзительным, цепким, всевидящим. В её взгляде, столь похожем на взгляд Анивии и одновременно чужом, горела бездна. В этот момент я, потомок драконов, самое опасное существо в этой империи, почувствовал себя добычей. Маленьким, беззащитным зверьком, на которого смотрит та, для кого я — лишь звено в долгой пищевой цепи.

— Готов ли ты умереть за неё? Спросила женщина, каждый звук в этом вопросе был резок, как лезвие.

Сперва я опешил. Готов ли я умереть? Смерть казалась таким легким выходом из этого кошмара вины и отчаяния. Смерть была бы искуплением. Но в её вопросе я уловил не призыв к самопожертвованию, а нечто иное....
Я сжал кулаки, чувствуя, как по жилам снова, впервые за эти долгие часы, пробегает не ярость и не ненависть, а решимость. Та самая, что когда-то делала меня сильным.
— Ради Анивии я готов на что угодно. Мой голос окреп, обретая былую твердость. — Даже на смерть.

Розали неотрывно смотрела мне в глаза, будто выискивая в их золотистой глубине малейшую крупицу лжи или сомнения. Казалось, время остановилось. Затем она сделала шаг вперед, выходя из лунной тени, её лицо осветилось холодным светом.
— В таком случае. Голос графини зазвучал с металлическим отзвуком, будто тысячи невидимых колокольчиков начали звенеть в такт ее словам. — Заключи со мной контракт душ.

Я замер, не в силах пошевелиться. Воздух в палате заколебался, зарядившись незримой энергией. От Розали исходило слабое сияние, и тени на стенах зашевелились, будто живые.

— Пообещай спасти мою дочь, ни смотря, ни на что. А я.... Женщина сделала паузу, будто принимая окончательно решение. —...я дам тебе силу, способную противостоять демону.