(НЕ)равные

Алиса не смогла сдержать удивлённого вздоха, прикрывая рот ладонью. Его отец? Собственный отец подсадил Глеба на наркотики? Как это возможно? Зачем?
Тысячи вопросов в секунду. Викторов аккуратно проводит пальцами по ручке кружки, поджимая губы. По нему было видно — какими бы ни были отношения между ним и Остапом, эта информация его убила. Морально истощила.
— Когда узнал — сразу всё понял. Он думал, что подсадив меня на наркоту, сможет управлять мной и манипулировать. Командовать. Управлять, как марионеткой, сука. Думал, я стану зависимым, начну сходить с ума, выпрашивать у него бабло на дозу, а он этим будет пользоваться. Внедрит меня в бизнес, женит на дочке партнёра, устроит мне жизнь, которая выгодна ему, блять, — Глеб хрипло смеётся, но в этом смехе не было ничего от юмора. Только горечь и досада вперемешку с разочарованием. — Но всё получилось с точностью да наоборот. Его дилера я быстро сменил и нашёл своего. Он мне просто показался мутным, как и его вещества — беспонтовые. Я стал ещё более неконтролируемым, невозможно было предугадать, чё я вкину в очередной раз. Я стал ещё озлобленнее. И я инстинктивно стал ненавидеть его ещё сильнее. Короче, всё пошло не по плану.
Соколовская молча рассматривала татуированное лицо Глеба. Сколько испытаний выпало на его долю? Он ещё совсем молод, и столько всего прошёл в этой жизни. Алиса молча поднимается со своего места, и Викторов, чуть нахмурившись, встаёт следом, не понимая её реакции в данный момент.
Соколовская же просто подошла и крепко обняла Глеба, обвив руками его тело. Чувствуя его тепло, его дыхание, ощущая невесомый запах табака теперь и на себе тоже.
— Если для того, чтобы ты меня обнимала, нужна душераздирающая семейная история — то у меня их навалом, — Глеб издаёт смешок, прижимая кудрявую к себе. Он скучал. Чертовски скучал. Он любил её. — Короче, весь этот месяц я искал доказательства того, что он занимается поставкой наркотиков в город. Нашёл. Уже сегодня его арестуют.
Алиса отстранилась от него ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Она молчала, её взгляд был полон переживаний, нежности, боли и чего-то ещё — чего-то почти первобытного. Её ладони лежали на его груди, чувствуя биение сердца под тканью худи. А пальцы — чуть подрагивали. Не от страха. От перегрузки эмоций.
Только сейчас она осознала, как сильно любит его. Несмотря на то, что хорошего в их взаимоотношениях было слишком мало. Больше испытаний, чем удовольствия от вместе проведённого времени. Но она любила его. Его карие, переливающиеся медью глаза. Каждую его татуировочку, каждую родинку, каждое движение.
— И ты всё это время носил это в себе? Один — со всем этим? — она смотрит на кудрявого, не переставая наслаждаться его присутствием.
— Только ради твоей безопасности. У меня не было грёбаных гарантий, что всё пройдёт гладко, — его голос стал ниже, глуше. Она услышала в нём ту самую дрожь, которую помнила по самым сокровенным моментам их жизни.
Алиса снова прижалась к нему, но теперь по-другому — будто впитывала. Её пальцы скользнули под его худи, к тёплой коже спины, будто проверяя, что он настоящий. Он здесь.

— Вся эта хуйня больше не важна, слышишь? Я пиздец как тебя люблю, и я больше не могу себя сдерживать, — Глеб притянул её к себе резко, как будто боялся, что она снова исчезнет. Их губы встретились почти болезненно — в этом поцелуе было слишком много. Прожитый месяц одиночества. Молчание. Страх. Любовь. И ярость на всё, что когда-то пыталось их сломать.
Викторов поднял её, и она обвила его ногами, даже не удивившись, с какой лёгкостью он понёс её в спальню. Путь туда был коротким, но каждый шаг отдавался в висках — будто сердце билось сразу везде.
Они не говорили. Не спрашивали. Не шутили, не разбавляли атмосферу — не было нужды. Всё между ними было настоящим. Алиса расстёгивала его худи дрожащими пальцами, целовала татуированную шею, ловила ртом каждый выдох. Глеб снимал с неё одежду, будто пытался стереть с неё всё, что она пережила без него.
Алиса стянула с него футболку, провела пальцами по шрамам и линиям, которые знала наизусть. Викторов смотрел ей в глаза, когда провёл ладонью по её животу, скользнул вверх, обхватил грудь и заставил её запрокинуть голову от едва сдерживаемого стона.
Он навалился сверху, прижимая тело к телу так, что воздух словно исчезал между ними. Его дыхание было тяжёлым и горящим, губы жадно вгрызались в кожу на её шее — сначала лёгкие поцелуи, переходящие в болезненные засосы, от которых под кожей расплывались горячие волны боли и наслаждения одновременно. Она зажмурилась, чувствуя, как в горле скапливается ком — смесь охрипших вздохов и немых стонов.
Руки Глеба не теряли времени — пальцы сжали грудь, заставляя соски становиться твёрдыми до предела, словно два огненных шарика, к которым он сразу же устремил свой язык — дерзко, игриво, порой даже слегка болезненно.
Спина Алисы выгнулась в дугу, а руки цеплялись за его плечи, будто пытались удержать эту бурю внутри. Он скользил губами вниз, оставляя мокрые дорожки от шеи к ключицам и дальше — к животу, который покрывался мурашками от его прикосновений.
Его язык лизнул пупок, а потом резко двинулся дальше — туда, где желание уже сжимало всё внутри, где каждая клетка требовала взрыва. Глеб аккуратно, но настойчиво раздвинул ноги, пальцы играючи обвивали бёдра, заставляя тело подчиняться.
Его язык взял в плен клитор — целовал и покусывал, высасывал и нежно ласкал. Он понимал каждую её реакцию, каждый вздох и шёпот. Она не могла сдержать дрожь, которая охватила бёдра, а тело стало словно живым, пульсирующим с каждым движением его языка и пальцев.
Внезапно он внедрил в неё два пальца, и она сжалась, смущённая болезненностью, но этот дискомфорт тут же сменился на сладостное пульсирование. Пальцы работали чётко, поднимая волны удовольствия, заставляя её потерять самоконтроль.
Когда Викторов поднялся, снял штаны и с презервативом вошёл в неё, было слышно, как она выдохнула, едва сдерживая стон. Каждый толчок казался прожжённым огнём — сначала медленным, но с каждой секундой всё стремительнее, всё глубже, врываясь в самые сокровенные уголки её тела.
— Чёрт, Лис... — он шептал её имя, покрывая поцелуями каждый сантиметр её шеи.
Он крепко держал её за бёдра, губы жадно ловили её стоны, будто бы собирая для себя каждую каплю её страсти. Она крепче обвила его ногами, ногти вонзались в плечи, тело дрожало от напряжения, от жажды, от полного погружения в этот момент.
Голос Соколовской перешёл в хриплые крики, а тело сжималось и расслаблялось в ритме его движений — оргазм накатывал на неё лавиной, рвал и ломал, оставляя без воздуха и сил.
Глеб сжал клитор рукой, заставляя её разрываться на части — и когда его тело дёрнулось в финальном толчке, дрожь прошла по всему её позвоночнику, заполнив до самого конца.
Викторов продолжал двигаться, активно работая бёдрами, целовал грудь кудрявой, доводя себя до кульминации, заканчивая внутри Алисы в презерватив.
Он лёг рядом, губами коснулся её лба, пальцы медленно проводили по волосам.
— Блять, если это сон — прошу, Господи, не буди меня, — посмеивается Глеб, выравнивая дыхание и ритм собственного пульса.

Сообщение от бабушки пришло, когда Алиса лежала, прижавшись лбом к груди Глеба. Её пальцы лениво рисовали круги по его рёбрам, а он, казалось, боялся дышать, чтобы не спугнуть это затишье после бури.
«Солнышко, я заберу сама сегодня Варю из садика».
Алиса приподняла голову, мельком глянув на экран, и сразу же улыбнулась.
— Ба написала, что сама заберёт Варю. Мы свободны, — она подняла взгляд на Глеба, и в её глазах плясала та редкая за последнее время эмоция — счастье.
— Прогуляемся? — предложил он, приподнимаясь на локтях. — На набережную сходим? Я заебался торчать в четырёх стенах.
Она кивнула, поднимаясь с кровати. Одевалась на удивление быстро, но каждое её движение сопровождалось его взглядом — тяжёлым, полным тоски и желания. Глеб не отлипал от неё ни на шаг. Протянул футболку, помог застегнуть молнию на куртке, поправил её волосы, словно не мог поверить, что снова рядом.

На набережной было тихо. Осенний вечер окутывал город запахом воды, мокрых деревьев и сигаретного дыма — тот, что плыл от Глеба, когда он закурил на ходу. Его пальцы дрожали совсем чуть-чуть, и она это заметила. Алиса взглянула на время на наручных часах – 19:30.
— Лис, теперь всё будет по другому, слышь? — проговорил Викторов, выдыхая клубки дыма, — Не обещаю, что буду пай-мальчиком, но больше никакой наркоты и казика.
Соколовская улыбнулась. Она верила ему. Он заслуживает доверия. Алиса молча переплела свои пальцы с его, крепче сжимая ладонь кудрявого.
— Значит ты прям с серьезными намерениями ко мне заявился? — посмеивается девушка, оголяя зубы, — Где жить тогда будем?
— Хоть в подвале, — усмехнувшись, Викторов выкидывает окурок, — Можем в особняке. Но если это место вызывает у тебя желание повеситься, как и у меня, то мы найдем че то другое.
Они разговаривали обо всем на свете: о том, как было бы прикольно слетать в другие страны, посетить достопримечательности, о том, как важно наладить отношения между семьями, и даже немного о свадьбе. Глеб сказал, что впервые в жизни на считает это ненужной тратой времени и денег, и даже хочет, чтобы это случилось. В ближайшем будущем.
Пара остановилась, когда солнце красиво уходило в закат, отражаясь в водной глади.
— Я люблю тебя, – шепчет Глеб на ухо кудрявой, заключая её в свои объятия.
Алиса всё ещё что-то рассказывала, держась за его руку, прижавшись плечом, не замечая, как Глеб стал тише. Слишком тише. Он больше не отвечал ей — только смотрел. Как-то странно. Будто в последний раз.
И тут раздалось это.
Глухой хлопок.
Как будто кто-то с силой ударил палкой по мокрому дереву. Глеб вздрогнул. Дёрнулся.
Его рот чуть приоткрылся, и взгляд — такой живой, тёплый, родной — начал тускнеть. Он медленно опустил глаза вниз. А потом руки.
Кровь.

Багровая, расползающаяся по серой ткани футболки, как растекающееся пятно на старой плёнке. Рука сжалась на животе. Он даже не сразу упал — будто не понимал. Просто стоял, шатаясь, как надломленное дерево в шторм.
– Глеб? — Алиса застыла. Её сердце сжалось, будто его вырвали и раздавили на глазах.
Он сделал шаг — не вперёд, не назад. Просто... осел. Как будто земля внезапно стала жидкой под ним. Он рухнул ей на руки, на колени, прямо на холодный асфальт набережной.
– Глеб!! Боже, Глеб, что с тобой... – кровь залила её ладони. Она тряслась. Пыталась прижать что-то, остановить, закрыть рану. Его губы шевелились, но слов не было. Только хрип. Только глухой, тяжёлый, словно он захлёбывался жизнью.
– Смотри на меня, прошу тебя. Не отключайся, слышишь? Умоляю тебя! – она гладит его по щеке, по волосам, захлёбываясь слезами, – Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя...
Он посмотрел. Очень медленно.
И — улыбнулся. Совсем чуть-чуть.
Почти незаметно.
Словно благодарил. Словно прощался.
Он выдохнул. Резко. Последний раз. И замер. Руки стали тяжелее. Глаза — стеклянными. Тело — безвольным. Он отключился на этой набережной, где всего минуту назад они говорили о будущем. О новой жизни. Где ветер трепал его кудри, а она смеялась, не зная, что это будет её последний смех с ним.

И только теперь Алиса подняла глаза. И увидела.
Остап.
Стоял в нескольких метрах. Спокойный. С пистолетом в руке. Без сожаления. Без сомнений. Просто смотрел. На сына. На кровь, текущую по асфальту. На разрушенную любовь.
На ту, что теперь кричала — не голосом, а всем своим существом.
— Ты убил его... — прошептала она, не веря, что это произошло, — Ты убил его....
Мир сломался. И она вместе с ним.
Алиса не слышала, как закричали прохожие.
Как кто-то побежал, кто-то доставал телефон, кто-то рыдал от страха.
Она просто сидела на земле, вцепившись в Глеба, прижимая его к себе, будто это могло вернуть ему тепло.
Он был тяжёлый. Слишком тяжёлый.
Словно с каждой секундой жизнь уходила, и он становился всё дальше, всё тише, всё мертвее.
Алиса шептала что-то, бессвязное, тянущееся сквозь слёзы и отчаяние. Она гладила его волосы, его лицо, хрипло уговаривая проснуться.
— Глеб, не оставляй меня. Ты же обещал...Обещал, черт возьми. Не уходи прошу... — её голос ломался. Слезы текли по щекам беспрерывно и она уже не чувствовала своих глаз.
Сирены.
Далеко. Потом ближе. Потом оглушительно рядом. Мигалки резали глаза.
Их окружили. Люди в форме. Кто-то схватил её за плечо — попытался оттащить, но она зарычала, как раненый зверь:
— Не трогайте его!
— Девушка, вам нужно встать, мы....
— Не трогайте! — Алиса держала Викторова мертвой хваткой, — Глеб он...он просто спит...он сейчас проснется....
А чуть дальше — Остап.
Он всё ещё стоял с пистолетом в руке. Спокойный, ровный, будто это было делом принципа, а не убийства. Как будто он и не сына застрелил.
Полицейские окружили его.
— На землю! Руки за голову!
Он подчинился. Молча. Без сопротивления. Его уложили лицом в асфальт, защёлкнули наручники — и в этот момент Алиса резко подняла голову.
Слёзы душили. Боль вышибала воздух. Она дрожала вся — от холода, от шока, от того, что только что умерла её вселенная, прямо у неё на коленях.
Она склонилась к нему, коснулась губами его лба.
— Я люблю тебя.... — шепчет девушка, выпуская из своей хватки обмякшее тело, к которому сразу же подбежали медики.
И в этот момент стало страшно тихо. Так тихо, будто мир затаил дыхание. Словно всё замерло, чтобы услышать, как Алиса впервые по-настоящему ломается.
И больше не кричит.
Просто качается взад-вперёд, ожидая помощи, ожидая чудо, ожидая, что он откроет глаза.

время 20:35.