24
ГЛАВА 24
"Поэтому давайте с помощью Господа Бога нашего попытаемся, насколько мы сможем, привести основание (которое столь настоятельно требуется) тому, что один, единый и истинный Бог есть Троица, а также, что правильно называть, верить и полагать, что Отец, Сын и Святой Дух суть одной и той же субстанции или сущности. Мы собираемся это сделать не так чтобы они подумали, будто бы мы насмехаемся над ними своими оправданиями, но так, чтобы они испытали на деле, что высшее благо есть то, что различается лишь чистейшими умами, и то, что по этой причине оно не может быть ни различено, ни познано ими, поскольку слабое умозрение человека не может удержаться в этом превосходящем все свете, если только оно не усиливается питающим его благочестием веры."
Я закрыла книгу и устало вздохнула. Кто вообще задаёт старшеклассникам читать троицу Блаженного Августина, это же безумие.
В библиотеке было довольно пусто; я так не хотела ехать на школьном автобусе, что решила дождаться Хелен, хотя у неё было на урок больше. Моя голова немного болела: не знаю отчего, то ли от усталости, то ли погода сильно менялась.
Я привстала со стула, пряча книгу в свою сумку.
Триединство. Моя учительница по хору рассказывала, что в этом и состоит главный вопрос христианства. Триединство это как? Она любила нам рассказывать о Боге, но это, наверное, привилегия всех хоровиков. И особенно их пристрастие петь в церковном хоре в свободное от работы время. Помню моя преподавательница говорила, что когда я умру, то буду петь в ангельском хоре. Не уверена, что я была настолько хороша в пении.
Николас. Мне не хотелось это признавать, но меня совсем не смущали его касания. Мне даже нравилось, когда он гладил мою голову. Сегодня среда. Он сегодня допоздна на работе, может мне стоит съездить туда. Поговорить с ним?
Что я вообще о нем знала?
Николас никогда раньше не говорил о своём дедушке, но теперь я знала, как много он для него значил. И определённо некоторые из его сокровенных стихов были посвящены ему. Я открыла в телефоне тот самый стих, который вызвал больше всего вопросов.
Когда ныне мёртвые ещё живые,
А все безумные ещё в себе
Я поглочу порывы страха и унынье
Я проглочу все чёрное в себе
Я не увижу и не трону больше
Моих больших, ужасно родственных плечей
Я не палач, мне просто нужен ножик
Чтоб загубить весь этот мир в самом себе
"Моих больших ужасно родственных плечей": это определённо посвящалось не его маме. Это был его дедушка.
Образ, которого он видел во всем.
Даже в граффити волны на стене. Даже тогда в его голове всплывал образ дедушки и забавного танца, которому он его научил.
И угрызения совести о которых твердил Николас в голосовых сообщениях: "Ну же, где мой приз за проданную душу", "я самый ужасный человек в мире", "я предатель": теперь все эти слова и образы вырисовывались в общую картину центром которого было чувство вины.
Чувство вины, которое я материально ощутила, сидя в кафе с Хелен и Мелани, зачитывая отрывок из сценария Питера.
«Я буду уверять мир каждый день, что моей вины здесь нет, что я был запутан богами, но какой ответ я дам самому себе?»
«И тысяча и ещё одна тысяча и ещё сотня моих извинений и поцелуев не очистит никогда мою душу, укутутанную виной»
"Никогда в этом мире не буду я прощен. И даже если простит меня весь мир, я собой прощен не буду никогда".
Я вдруг застыла около книжной полки и снова взглянула на обложку книги.
Троица.
Мои мысли бушевали в моей голове, пока не выстроились в абстрактный треугольник с надписями на углах: стихи, граффити и сценарий.
В центре треугольника было написано - чувство вины: дедушка.
Это было как три ипостаси в религии: их объединяло одно общее, неразделимое.
Я аккуратно вернула книгу на полку.
Граффити (в интерпретации Николаса), стихи и сценарий определенно объединяла одна общая категория: вина.
Стихи принадлежали Николасу. А Граффити?
А сценарий? Его пристрастие к греческим мифам теперь вызывало слишком много вопросов касательно авторства Питера. Питера, которому было абсолютно все равно на любые изменения.
И если Николас мог спокойно отдать стихи Мелани, то тоже самое он мог сделать со сценарием. Я слышала его голос в последних строках постановки. Человек, не знающий, что такое чувство вины, не смог бы так передать его.
Отныне я во всем видела Николаса: в волнах на стенах, в сценах сценария, в строчках стихов.
И теперь я знала: это всегда был он.