глава 31
Третий курс встретил Лизу потоком новых дисциплин: методика преподавания, история балета, психология. Она втянулась, полюбила лекции, даже выступала на студенческих конференциях. Преподаватели хвалили: «Туркина одна из лучших на потоке». Лиза улыбалась, кивала, а вечером бежала домой варить ужин, ждать Валеру, стирать его рубашки.
Валера писал диплом. Тема была сложная. Он почти не спал, чертил ночами, пропадал в библиотеке и на кафедре. Научный руководитель говорил: «Туркин, вы молодец. Такие хваткие студенты – редкость». Валера краснел, но внутри ликовал. Он уволился со стройки, его взяли на завод, работал инженером на пол ставки, получал ценный опыт.
Они жили все в той же однокомнатной хрущевке с вечно капающим краном. Но теперь на подоконнике стояло два кактуса: Лиза купила второй, чтобы первому не было скучно. А на стене висела фотография: они вдвоем в загсе, счастливые, смешные. Каждый день Лиза смотрела на нее и верила: все будет еще лучше.
Валера и Лиза стояли в просторной новой трехкомнатной квартире и ничего не понимали. Николай Григорьевич привез их сюда, сказал: по делу.
– В общем, – вздохнул мужчина, – Она теперь ваша.
– Что? – удивилась Лиза.
– Пап, ты с ума сошел, – сказал он, поворачиваясь к Николаю Григорьевичу, – Откуда деньги?
Отец стоял в прихожей, смущенный, даже как будто виноватый.
– Откладывал, – просто говорит он.
Лиза стояла у окна на кухне, смотрела во двор, где дети возились в песочнице, и не могла вымолвить ни слова. Комната за спиной казалась огромной, слишком огромной для них двоих. Николай Григорьевич прошел на кухню, сел на табурет, положил руки на стол.
– Сядьте, – сказал он тихо, – Поговорить надо.
Они сели напротив. Лиза под столом сжала руку мужа. За последние годы отец сдал: морщины глубже, плечи сутулее, взгляд усталый.
– Валер, – начал он и запнулся. Помолчал, собираясь с духом, – Я перед тобой виноват.
– Пап, не надо, – тихо говорит Турбо.
– Надо. Я...когда мать твоя умерла, я забыл про тебя. Понимаешь? Ты десятилетний пацан остался. А я..ушел в работу, в себя. Ты сам по себе был. Сам еду грел, сам уроки делал,. А я даже не спросил, как ты, – голос его дрогнул, – Прости меня, сын. Я не знаю, как ты вырос таким...
Лиза почувствовала, как у нее защипало в носу. Валера сидел неподвижно, сжал челюсть. Он помнил тот день, когда ему было десять. Маму хоронили в марте, снег еще лежал грязными сугробами. Отец стоял у гроба: ни слезинки. А потом будто провалился. Работа, командировки, ночные смены. Валера научился сам себе разогревать суп, сам ходить в школу. Он не злился, он просто привык. Но внутри засела глухая, холодная уверенность: отец его забыл. Не бросил, а просто перестал замечать.
– Пап, – сказал он наконец хрипло, – Все нормально. Ты меня вырастил, ты меня не бросил.
– Бросил, – выдохнул Николай Григорьевич, – Ты один был. И я хочу...я хочу это исправить. Вот этой квартирой. Пусть хоть так.
Валера встал, обошел стол и обнял отца: первый раз за много лет. Лиза вышла из кухни, оставив их вдвоем.
– Николай Григорьевич, а зачем такая большая? – спросила Лиза, когда они осматривали квартиру.
– Ну как же? Детки-то у вас будут. Не в однушке же с ними, – усмехается отец.
Лиза улыбнулась. Натянуто, уголками губ, а глаза остались прежними, испуганными. Валера это увидел, сжал ее ладонь.
– Обязательно будут, – отвечает Туркин вместо Лизы.
– Бублика заберете? Эта же квартира побольше, ему просторнее будет, – спрашивает Николай Григорьевич.
– Знаете..пускай он живет у вас. Бублик уже привык к дому, привык к вам. Мы будем его навещать часто, – улыбается Лиза.
Когда отец ушел, они еще раз обошли квартиру. Лиза прошла по пустым комнатам, провела пальцем по подоконнику. Валера подошел сзади, обнял, уткнулся носом в ее макушку. Ничего не сказал.
А сказать было что. Беременность они начали планировать, когда Лиза училась на третьем курсе. Ей было двадцать, ему двадцать два. Врачи тогда говорили: «молодые, здоровые, все получится». Не получилось. Через полгода ничего. Через год тоже ничего.
Они обошли десяток врачей, сдали все анализы, какие только можно. Результаты приходили идеальные.
Очередная врач долго изучала результаты, потом сняла очки, потерла переносицу.
– Туркина, – тихо говорит она, – У вас...как бы мягче сказать. Последствия длительных диет и интенсивных тренировок в подростковом возрасте. Я смотрю, вы в балет ходили?
– Профессионально, – кивнула Лиза, чувствуя, как внутри все холодеет, пяти лет.
– Ну вот, — врач развела руками, – Гормональный фон нарушен. Елизавета, вы себя не жалели. И теперь организм мстит. Но нужно время, лечение, гормональная поддержка. И терпение.
– Но есть шанс? – тихо спросила Лиза, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
– Шанс всегда есть, – врач улыбнулась, но улыбка была вымученной, – Будем лечить. Гормоны, физиопроцедуры, режим. Никаких стрессов, нормальное питание, сон. Муж пусть тоже проверится.
Валера проверился. С ним все было в порядке. Врачи развели руками. «Проблема в вас, Елизавета. Но мы будем стараться». Она помнила свои двенадцать лет: весы, постоянное «сбрось еще», диеты, когда подружки ели пирожные, а она листья салата. Тренировки до темноты в глазах, до дрожи в коленях, до того самого дня, когда она упала прямо в зале, а мать сказала: «Вставай, это просто усталость». Ее тело выучили побеждать, выучили терпеть, выучили не жалеть себя. А потом оказалось, что это тело просто не умеет делать то, для чего его создала природа.
Ночью, когда Валера уже почти уснул, она прошептала в темноту:
– Это из-за балета.
Он не притворялся, что не слышит. Повернулся, обнял, прижал к себе.
– Не доказано, – сказал он тихо, – Врачи говорят...
– А что еще? – ее голос дрогнул, – Все же в норме. Кроме того, что я десять лет морила себя голодом и гоняла до потери пульса, говорит Лиза, – Я хочу родить тебе детей, – сказала она уже совсем тихо, – Я очень хочу.
– Будет ребенок, – твердо ответил Валера.
Она тогда не заплакала. Только выдохнула и уснула у него на плече, уставшая от собственных мыслей.
А теперь есть эта квартира. Три комнаты. И слова свекра: «Детки же у вас будут».
Каждый отрицательный тест для Лизы был срывом. Она плакала в ванной, винила себя. Валера обнимал и ждал когда она успокоится. Слова бы тут не помогли. Через полгода Лиза перестала надеятся. Если думать об этом, верить, будет только больнее.
В пятницу утром Валера ушел на работу. Он уже официально работал на заводе, чертил схемы, вливался в весь процесс. С деньгами в их семье стало намного лучше, уже могли особо не экономить. В коридоре зазвонил телефон, когда Лиза только собралась на кухню. В трубке послышался голос Нади, сдавленный, будто она выдохнуть боялась.
– Можно я приеду к тебе? Ты одна?
– Конечно приезжай. Да, одна, Валера на работе.
Через полчаса Надя уже сидела на кухне Туркиных. На столе остывал чай, за окном моросил дождь. Надя сидела напротив, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в одну точку.
– Лиз..я беременна.
Светловолосая поставила свою кружку на стол и сразу же обняла подругу.
– Правда? – улыбается она, – Это же здорово!
Надя кивнула. И тогда улыбнулась: робко, неуверенно.
– Я Вахиту еще не сказала. Боюсь. Он обрадуется, но мы же не планировали. А вдруг он испугается? А вдруг рано?
– Надь, – Лиза перебила, взяла ее за руку, – Он будет счастлив. Поверь мне.
Она сказала это твердо., даже слишком. Но внутри почувствовала зависть. Самой от себя стало противно.
Лиза смотрела на Надю: такую растерянную, счастливую, напуганную и чувствовала ком в горле. Почему у нее получилось, а у нас нет?
– Лиз? – Надя нахмурилась, – Ты чего?
– Все хорошо, – улыбнулась Лиза, – Я просто..я очень за тебя рада. Правда.
Она обняла подругу, крепко, и в этом объятии спрятала лицо, чтобы Надя не увидела ее глаз.
Вахит обрадовался. Скакал по кухне, как мальчишка, кричал, что будет лучшим отцом на свете. Потом пили чай, Зима заметил задумчивое лицо Нади.
– Ты чего? Что случилось?
– Я дура, – вздохнула Надя, – Я первым делом побежала к Лизе. Позвонила ей, приехала, рассказала. А она смотрела на меня, и я видела. Я видела, как ей больно.
Вахит молчал. Он знал. Знал про Лизу и Валеру: про все эти годы попыток, больниц, анализов. Про то, как Лиза тихо плакала по ночам. Валера рассказывал, не в деталях, но так, что Вахиту самому становилось не по себе.
– А я еще спросила: «Ты чего?» – продолжала Надя, и ее голос дрогнул, – Она сказала, что рада за меня. А я сидела и чувствовала себя предательницей. Я же знаю, как она хочет. Как они оба хотят. А я пришла и... «смотри, у меня получилось, а у тебя нет». Я даже не подумала.
– Ты просто обрадовалась, – тихо сказал Вахит, – Ты не со зла.
– Какая разница? Ей от этого не легче! Она не спала ночами, а я прибежала, счастливая, и ткнула ее носом в то, чего у нее нет.
– Послушай меня, – он сжал ее ладонь, – Лиза твоя лучшая подруга. И если бы она сейчас злилась или завидовала, она бы не сказала «я рада за тебя». Она бы не обняла тебя. Ты знаешь Лизу, она не такая.
– Но ей же больно, – прошептала Надя.
– Ей больно. И она не будет это показывать. Потому что она сильная. И потому что она правда хочет, чтобы у тебя все было хорошо. Ты не сделала ничего плохого, Надь. Ты поделилась счастьем, это не предательство.
– Как мы теперь будем общаться? Она будет смотреть и мучиться. А я буду делать вид, что не замечаю. Или перестану звать ее в гости.
– Не перестанешь. И она не перестанет. Они с Валерой справляются. А мы будем рядом. Ты поняла?
– Я не хочу быть причиной ее боли.
– Ты не причина. Причина – это то, что случилось много лет назад. Танцы, диеты, эти идиотские нагрузки. Ты тут ни при чем. И Лиза никогда на тебя не обижалась. Ты же ее знаешь.
Надя вздохнула, стыд еще не прошел до конца, но стало легче. Потому что Вахит был прав. Потому что Лиза правда ее подруга.
Надя пришла на следующий день. Без звонка, без предупреждения, просто поднялась по лестнице и позвонила в дверь. Лиза открыла: домашняя, в растянутом свитере, с пучком на голове. Увидела подругу и на секунду замерла: лицо у Нади было заплаканное.
– Надь? Что-то случилось?
– Нет, все нормально, – Надя переступила порог, сжала лямку сумки, – Мне надо с тобой поговорить.
Лиза провела ее. на кухню, поставила чайник. Надя села, но не расслабленно, а на самый краешек стула, будто готовая вскочить в любую секунду.
– Я вчера была у тебя, – начала Надя глухо, – Сказала про беременность. Ты меня обняла, поздравила, а я потом пришла домой и... – она замолчала, сглотнула, – И поняла, какая я дура.
– Что? – Лиза замерла с кружкой в руке.
– Я знаю, Лиз, – Надя подняла на нее глаза, – Я знаю про ваши с Валерой попытки, про врачей. Про то, как вы хотите. И я вчера ворвалась к тебе, счастливая, и даже не подумала, что тебе будет больно.
– Надя...
– Дай договорить. Мне всю ночь было не по себе. Я лежала и думала: как я могла? Как я могла прийти и радоваться при тебе? А я еще спрашивала: «Ты чего?» А ты улыбнулась и сказала, что рада. Но я же видела, Лиз. Я видела твои глаза.
Лиза стояла, опершись руками о столешницу, и смотрела на подругу. Внутри все смешалось усталость, и неожиданное тепло от того, что Надя вообще об этом думает. Что ей не все равно.
– Ты не дура, – сказала Лиза тихо.
– Дура, – выдохнула Надя, – Эгоистичная дура. Я должна была сначала тебя спросить: «Лиз, ты готова об этом говорить? Тебе не тяжело?» А я просто вывалила на тебя свое счастье.
– Надя, – Лиза обошла стол, села напротив, взяла ее за руки, – Послушай меня внимательно. Я правда за тебя рада по-настоящему. Не потому, что так положено, не потому, что вежливость. А потому что ты моя подруга. И ты это заслужила, вы с Вахитом заслужили.
– Но тебе же больно, – прошептала Надя.
– Мне больно, – Лиза кивнула, – Не из-за тебя, а из-за себя. Из-за того, что у меня не получается. Из-за врачей, из-за этих дурацких анализов, из-за того, что я иногда чувствую себя сломанной. Это моя боль, Надь, а не твоя. И ты не обязана ходить вокруг меня на цыпочках и прятать свое счастье. Потому что тогда я буду чувствовать себя еще хуже, будто я порчу жизнь всем вокруг.
– Ты не портишь...
– Вот и ты не портишь, – Лиза улыбнулась, – Слышишь? Ты не сделала ничего плохого. Ты поделилась со мной самой хорошей новостью в своей жизни. А я могу радоваться за тебя и одновременно грустить о себе. Это нормально. Это не предательство.
– Я так боялась, что ты отдалишься, – проговорила она сквозь слезы, – Что тебе будет тяжело меня видеть, что мы перестанем быть близкими.
Лиза встала, обняла подругу, прижала к себе.
– Глупая, – сказала она ласково, – Мы не перестанем общаться. Ты застряла со мной навсегда.
Надя разрыдалась уже в голос: громко, по-детски. Лиза гладила ее по спине, по волосам, молчала. Потом отстранилась, взяла со стола салфетку, вытерла подруге лицо.
– И вообще, – сказала она уже почти бодро, – У тебя там внутри маленький человек. А ты ревешь, ему же плохо.
Надя всхлипнула, потом неожиданно фыркнула.
– Ты очень изменилась с нашей первой встречи. Где же та Лиза, которая с людьми боялась общаться, а? Бутончик?
– Пришлось научиться, – Лиза подмигнула, – С тобой по-другому нельзя.
– Ты правда не злишься?
– Правда, – серьезно сказала Лиза, – И знаешь что? Если ты еще раз придешь ко мне извиняться за то, что беременна, я обижусь, уже по-настоящему.
– Хорошо, – кивнула Надя, – Не буду.
Чайник вскипел. Лиза разлила по кружкам, поставила на стол печенье. Они сидели на кухне, как раньше, болтали о пустяках, о врачах, о том, как Вахит вчера обрадовался.
У Нади родилась прекрасная девочка. Маленькая, крикливая. Дочку назвали Кирой. Лиза пришла на третий день. Принесла конверт с деньгами, детские распашонки и игрушку зайца, сшитого своими руками. Долго не решалась взять Киру на руки, а когда взяла замерла. Девчонка была крошечная, шумная.
– У вас тоже такой карапуз будет, – говорит Надя с кровати, – Обязательно будет, Лиз. Вот увидишь.
– Конечно, – улыбалась Лиза, – Еще какой.
Днем она держалась. Днем можно было хлопотать, бегать, помогать, делать вид, что все в порядке. Но по вечерам, когда они с Валерой оставались в своей пустой квартире, накрывало. Она ложилась на диван, утыкалась лицом в подушку и просто лежала. Сил на слезы уже не было. Валера подходил, садился рядом, гладил по голове и молчал. Потому что все слова уже были сказаны.
– Ты молодец, – говорил он, – Ты очень сильная.
Валера стал крестным. На крестинах держал Киру бережно, будто стеклянную. Лиза стояла рядом, смотрела на мужа и на девочку в его руках. И чувствовала, как что-то внутри сжимается и болит.
Лизе было почти 24 года. Она не поверила сначала. Просто потому что за два года привыкла не верить. Стресс, бесконечные репетиции с малышами. Лиза проснулась за пятнадцать минут до будильника. Валера еще спал. Она полежала несколько секунд, прислушиваясь к себе. Ни тошноты, ни головокружения, просто странное чувство. Светловолосая бесшумно выбралась из-под одеяла, натянула халат и скользнула в ванную.
Там, в ящичке под раковиной, лежали тесты. Лиза вздохнула, сделает, чтобы заглушить любопытство. Пока она умылась, услышала как Валера на кухне гремит посудой, наверное, решил сделать сюрприз, приготовить завтрак. Лиза вытерла лицо полотенцем, зажмурилась, потом открыла глаза. На тесте увидела две четкие полоски. Она опустилась на край ванны. Ноги стали ватными. Сделала еще два - тот же результат. Лиза ждала этого два года. Представляла сотни раз.
– Лиз? – голос Валеры из кухни, – Ты чего там? Оладья скоро будут готовы, иди на кухню.
– Сейчас! – крикнула она и зажала рот рукой, потому что голос дрогнул. Посмотрела в зеркало: лицо бледное, глаза огромные. Умылась холодной водой, пригладила волосы и вышла.
Валера стоял у плиты в старой футболке, переворачивал оладьи. Рядом на столе чай, масло, ее любимое варенье. Он обернулся, улыбнулся:
– Ты чего такая? Выспалась плохо?
Лиза подошла, встала за спиной, обняла его за талию. Прижалась щекой к широкой спине.
– Валера, – сказала тихо.
– М? – он не обернулся, продолжал следить за сковородкой.
– У нас получилось.
– Что? – спрашивает хрипло. Лиза молча показывает один из тестов. Валера смотрел на него, потом поднял глаза на Лизу
– Ты не врешь?
– Не вру.
Он ничего не сказал. Просто крепко обнял ее, закружил по кухне. Потом поставил на пол, но не отпустил. Обхватил лицо ладонями, поцеловал: в лоб, в щеки, в нос, в губы. Лиза плакала уже не от страха, не от зависти, не от боли. Впервые за два года от счастья. Валера посадил ее за стол, налил чай. Лиза сидела за столом, обхватив кружку и смотрела, как он хлопочет.
Беременность подтвердилась через два дня. Лиза и Валера пошли в больницу. Врач делала узи, а Валера все время держал жену за руку.
– Ну что ж, Туркина, поздравляю, – врач улыбнулась, – Беременность ранняя, но все в порядке. Будем вставать на учет.
– Все будет хорошо? – тихо спросила Лиза. Врач вздохнула, сняла очки, протерла их.
– Не загадывайте плохого. Ваш организм долго ждал и теперь будет держаться. А вы ему помогите: никаких диет, никаких перегрузок, витамины, спокойствие. И мужа не гоняйте сильно, – добавила она с усмешкой, – Ему сейчас тоже непросто.
Первые недели тянулись медленно. Лизу немного мучала тошнота, Валера просыпался раньше, ставил на тумбочку стакан воды. Заставлял есть за двоих. Ночью Лиза проснулась от того, что Валера гладил ее живот.
– Ты чего не спишь? – прошептала она.
– Думаю, – ответил он, – Как малыш там? Маленький совсем, а уже маму мучает.
– Характер показывает, – усмехнулась Лиза.
– В кого бы?
Светловолосая фыркнула и они снова уснули. Со временем тошнота прошла и Лизе стало намного лучше. На очередном скрининге врач сказала:
– Девочка.
Валера улыбнулся и сжал руку жены. Лиза посмотрела на него: он не сводил глаз с экрана, губы дрожали. Она вдруг ясно поняла: он боялся еще больше, чем она. Просто никогда не показывал.
Когда пол был известен, они принялись выбирать имя. Сидели на кухне, пили чай.
– Лена, – сказал он, – Хорошее имя. Лена Туркина.
– Ну...не то, – Лиза покачала головой.
– Тогда Вера. Вера Туркина.
– Нет.
– Мария?
– Валера, – Лиза поставила кружку, – Я уже придумала. Аня, – сказала она твердо, – В честь твоей мамы.
Он замер. Молчал долго, потом опустил взгляд в кружку.
– Лиза, – хрипло сказал он, – Ты не обязана.
– Я хочу, – Она накрыла его руку своей, – Ты никогда про нее не говоришь. А я знаю, что ты помнишь. И что скучаешь. Пусть будет Аня. Аня Туркина.
На последних месяцах к ней пришла Надя. Лиза, уже на большом сроке, с трудом поднялась с дивана и пошла открывать. На пороге стояла подруга, а на ее руках Кира. Такая же рыжая, как и мама.
– Привет! – говорит Надя, заходя в квартиру. Лиза улыбнулась и проводила гостей на кухню, – Ну что, рассказывай. Как чувствуешь себя? Опять накручиваешь себя? Я же вижу.
Лиза вздохнула и опустилась на стул. Приход Нади был для нее как глоток свежего воздуха. С Валерой она старалась быть сильной, не жаловаться. Он и так взял на себя все домашние заботы, работал без устали и постоянно ухаживал за ней. Жаловаться ему на свои страхи казалось ей эгоизмом.
– Просто мысли разные, – неуверенно начала она.
– Ага, «мысли», – фыркнула Надя, доставая из сумки пачку печенья, – Знаю я эти мысли. Давай, выкладывай.
– Я просто боюсь, что не справлюсь, – тихо призналась Лиза, – Вот смотрю на Киру – она такая умница, все понимает. А я..а я даже пеленать нормально не умею. Вдруг я что-то сделаю не так? Вдруг у меня не хватит терпения?
– Да брось ты! – Надя махнула рукой, – Ты думаешь, я с самого начала все умела? Мы с Вахитом первые недели как сумасшедшие носились по квартире, Кира орала днем и ночью. Мы по очереди дежурили. Какое уж там терпение! Но справились и ты справишься.
– А Валера? – Лиза посмотрела на подругу, – Он так устает. Я ему ничего не говорю, чтобы не грузить.
– Вот это самая большая твоя ошибка. Лиза, ты что? Он твой муж! Ему, наоборот, надо чувствовать, что он нужен. Ему важно знать, что ты ему доверяешь свои страхи.
– Но он и так все делает...
– А это другое! – Надя перебила ее, – Он должен знать, что ты не железная, что ты боишься. Поверь, он будет только рад, что ты можешь быть с ним слабой.
Лиза задумалась, ее слова имели смысл.
– А вдруг...вдруг я буду плохой матерью? Как моя... – она не договорила, но Надя поняла.
– Ты не своя мать, – твердо сказала она, – Ты прошла огонь, воду и медные трубы, чтобы родить этого ребенка. Ты будешь самой заботливой и любящей матерью на свете. Потому что ты знаешь, как это – недополучить тепла. И ты сделаешь все, чтобы твоя дочь получила его втройне.
Родила Лиза в середине мая. Когда на улице пахло сиренью. Девочка родилась с голубыми глазами и темным пушком на голове. Первый месяц дался им очень тяжело. Лиза не высыпалась, но старалась улыбаться. Аня спала плохо, громко кричала. Валера ночью вставал к ней, чтобы жена поспала лишний час. Иногда Аня засыпала у него на груди. Валера сидел в кресле, прижимая дочку к себе: маленькую, теплую, И боялся пошевелиться.
Он смотрел на нее часами: на закрытые глаза, на длинные ресницы, на этот крошечный носик-пуговку, который так смешно морщился во сне. И думал о том, как несколько лет назад он сдирал костяшки в кровь и думал, что это главное в жизни. А сейчас главное здесь.
Иногда он засыпал сам прямо в кресле, с дочкой на руках. Лиза находила их под утро, укрывала пледом, целовала обоих в макушки и шла варить кофе.
С родителями у Лизы отношения оставались сложными. Мать, Марина Сергеевна, так и не приняла ее выбор: ни Валеру, ни решение стать педагогом, а не балериной. Лиза пыталась мириться, звонила сама, приезжала с тортом, однажды даже взяла с собой Аню, когда той исполнилось две недели. Мать посмотрела на внучку холодно, сказала: «Похожа на Туркина» – и ушла в спальню. Лиза больше не возвращалась. Дмитрий Николаевич, напротив, стал заезжать часто, привозил памперсы, детское пюре, подолгу сидел с Аней на руках. Он не оправдывал жену. И Лиза была очень рада, что хотя бы с папой отношения у нее наладились. Светловолосая обнимала отца крепко и почти каждый раз плакала, когда он уходил.
Аня росла не по дням, а по часам. Глаза, которые при рождении были мутно-голубыми, прояснились и стали яркими, на голове темный пушок начал завиваться в колечки, а в будущем у Ани были папины темные кудряшки. А впереди была целая жизнь.