Часть 10 Запертые
Почти двенадцать лет назад...
Джени лежала на ледяном бетонном полу, медленно возвращаясь из вязкой тьмы беспамятства. Сквозь тяжёлые веки пробивался тусклый свет - мутный и чужой. В голове гудело, будто внутри завелись раскалённые пчёлы, и каждое движение отдавалось острыми вспышками боли. Плечо ныло - словно кто-то разломал его на части, заставив почувствовать каждый миллиметр боли.
Джени с трудом открыла глаза. Мир плыл, всё казалось размытым и неестественным, как в дурном сне.
- Тэхени?.. Минни?.. - прошептала она, почти не слыша собственный голос.
Слова резали горло, вырываясь хрипом, будто сама боль воплощалась в этих звуках.
- Сыночки... где вы?..
Сердце сжалось в невыносимой тревоге, а страх, как ледяная волна, захлестнул девушку.
Джени поднялась на локоть, и взгляд, ещё не до конца прояснившийся, наткнулся на крошечное тельце.
Младший сын свернулся калачиком у её бока, дрожа, как лист под порывом ветра. Его тонкие плечики вздрагивали от холода, на голове алела ссадина.
- Минни. Жив. Но один.
Она осмотрела пространство перед собой: холодный бетон, тусклый свет. Комната вокруг была чужой, гулкой, будто бы пропитанной затхлым запахом отчаяния. Странные, незнакомые люди стояли в тишине, наблюдая за ней. Их лица были неестественно отрешёнными, с вымученными, блаженными улыбками. Взгляды - пустые, как оболочки.
Но Тэхени...
Тэхени нигде не было.
- Он сильно плакал, - донеслось сразу с нескольких сторон, голоса словно сливались в один.
- Мы пытались его утешить... Но он всё равно плакал...
Голоса - чужие, механически спокойные, как будто повторяли выученные слова.
Джени ещё раз огляделась - и ужас медленно, липко обволакивал её сознание. У девушки мгновенно перехватило дыхание. Мир вокруг вдруг словно стал ближе - стены сомкнулись, воздух стал гуще.
«Комната с биоматериалом...» - пронеслась страшная мысль и эта страшная догадка ударила в разум, как хлыст.
- Нет... Пожалуйста, только не это... Тэхени?!
Старшего сына нигде не было и сердце пропустило удар.
Пустота рядом с ней была громче любого крика.
«Неужели он оставил Тэ себе?.. Почему? Почему нас с Минни отправили сюда - в комнату смертников?» - сердце Джени сжалось в страхе, не за себя - за малыша, который дрожал у неё под боком.
Мысли путались, как в кошмаре. Она слышала об этой комнате с биоматериалом.
Шёпотом.
Намёками.
Случайными фразами в коридоре, иногда, по ночам, в обрывках чужих разговоров.
Джени никогда не встречала тех, кто там был. Не верила - до сих пор. Не верила, что её это когда-нибудь коснётся.
Но вот теперь она - здесь. В самой страшной комнате лаборатории. Здесь держали людей с отклонениями. Здесь отбирали органы. В месте, где тела превращаются в запчасти. Где людские жизни - просто список на утилизацию. Где человек - это ресурс. И если бы можно было отдать всё, что у неё есть, даже себя - чтобы спасти ребёнка - она бы не колебалась ни на мгновение.
Слёзы подступили к глазам. Джени осторожно прижала Минни к груди, укутала его в свой свитер, стараясь согреть.
Он не проснулся.
Он дрожал.
Он был слишком тихим.
Джени тихо плакала - так, чтобы не разбудить его. Но внутри неё всё кричало. Разрывалось. Горело. Она хотела рвать на себе волосы, биться о бетонные стены, кричать так, чтобы разорвать небо.
Как же она устала...
Терпеть.
Унижаться.
Ждать.
Врать себе, что завтра будет лучше...
Но не будет.
Никогда.
Впервые в жизни ей захотелось умереть.
За что? За что судьба снова и снова бросает её в огонь, не оставляя ни искры надежды?
Снова ломает её, как хрупкую игрушку?
А сыночек? Что будет с ним?
Неужели профессор Ким решил оставить Тэ - а их с Минни отправить в расход?..
Джени не могла вместить это в своё сознание. Всё внутри неё сопротивлялось, протестовало, разрывалось на клочки от бессилия. Как можно так поступить? Как?! Неужели ему мало того, что он забрал у неё Тэ? Он уже отнял у неё сына. Он держал её жизнь в руке, как стеклянный шар. А теперь - ещё и эта комната.
Джени не кричала. Уже не было сил. Лишь тишина - глухая, чёрная, как бездна, разрывала её изнутри.
Джени сжала ребёнка крепче, будто могла своей любовью защитить от холодной реальности. Она рвала душу на части, погружаясь в воспоминания.
В свою боль.
В своё прошлое...
И в этой бездне она вспоминала. Всё. Свою жизнь. Свою боль. Свою потерю....
Джени никогда не знала, кто её биологические родители. Да и были ли они вообще?
Их лица - пустота.
Их голоса - молчание.
Порой казалось, что она не родилась - а была создана. Её появление на свет напоминало не чудо рождения, а результат очередного лабораторного хладнокровного эксперимента.
Девушка помнила себя с самого раннего возраста. Хрупкая девочка-омега - тихая, доверчивая, с большими глазами, полными непонимания, - жила в стерильных белых стенах лаборатории, где запах дезинфекции смешивался с запахом одиночества.
День за днём к ней приходили посторонние. Чаще всего это были пары - мужчина и женщина, с лицами, скрытыми медицинскими масками и холодом. Они рассматривали её, как товар: брали на руки, трогали за подбородок, шептались между собой... А потом также молча клали обратно в кроватку. Хотя, нет - это была не кроватка, а скорее клетка с мягким матрасом. И каждый раз она надеялась, что вот - вот они заберут её. Унесут отсюда. Полюбят.
Но этого не случилось.
Вскоре всё изменилось. И навсегда.
Однажды, когда Джени была совсем крошкой, она сумела пролезть между прутьев своей решётки и уползти по ледяному полу в неизведанное. Маленькое тело дрожало от холода, но в глазах жила отчаянная надежда - пусть детская, неоформленная, но такая сильная.
Её маленькое тельце, полное любопытства и неосознанного стремления к свободе, поползло по длинному коридору - прямо навстречу беде.
Неосторожным движением она задела тележку, на которой стояли пробирки с ядовитыми веществами. Одна из них опрокинулась, и капли обожгли ей руку.
Её крик разнёсся эхом по пустым коридорам лаборатории. Пронзительный, отчаянный, будто мир рушился у неё внутри.
Лаборанты прибежали быстро.
Но... было поздно. Ручку уже нельзя было спасти.
Операционный блок. Яркий свет. Холод. Оцепенение. Слёзы, мешающие дышать.
Ампутация.
Детская ручка, которую не успели спасти. Кисть, которая исчезла навсегда.
С тех пор к ней больше никто не приходил. Ни одной пары. Ни одного взгляда. Никто больше не брал её на руки. Не улыбался. Не задавал вопросов. Она стала дефектной. Ненужной. Невидимой. Ошибкой, которую было проще не замечать.
Девочка часто плакала. По ночам, когда не было голосов, шагов, звуков. Только темнота и чувство, что ты один в бесконечном мире, которому всё равно.
Плакала навзрыд - так, как может плакать только ребёнок, не понимающий, за что с ним так поступили. Её слёзы раздражали персонал. Она стала обузой - слишком маленькой для «комнаты биоматериала», но уже достаточно неудобной для содержания. Решение приняли быстро: отдать.
Её отдали. Передали как ненужную вещь.Так девочка попала в дом за пределами базы - к людям, которым полагались выплаты за приём ребёнка с отклонениями. Каждый месяц семья получала небольшие деньги, еду, одежду, товары первой необходимости. За это они должны были заботиться о ней.
Но забота там не жила.
Джени стала чем-то вроде товара. Её существование было эквивалентно пайку, банковской карточке, упаковке консервов. Ни ласки. Ни внимания. Ни имени в голосе - только равнодушие и отчуждение.
Ребенок стал НИКЕМ...
Она ещё не знала, что одиночество будет её спутником на долгие годы. Но уже тогда почувствовала, как сердце сжимается в пустоте.
Дом, в который её привезли, был старым. Каменные стены хранили запах времени, сырости и какой-то тяжёлой, въевшейся в щели тоски. Ей выделили отдельную комнату - бывшую спальню бабушки, давно покинувшей этот мир.
Здесь было тихо.
Неуютно - тихо, как в пыльной шкатулке, в которую никто не заглядывает.
В семье был сын-альфа, чуть младше девочки. Его звали Чонгук.
С первого взгляда между ними не возникло ничего, кроме неприязни. Он был как тень, отбрасывающая холод в каждый уголок её маленького мира. Джени была ласкова по натуре, её душа тянулась к теплу, к простому человеческому прикосновению, к какой-то искренней заботе, в которой она так остро нуждалась. Она так жаждала любви - хоть крупицу заботы. Но её нужда лишь раздражала всех. В их глазах она была лишь тенью, тягостным бременем, которое никто не желал нести. Её не гладили по голове, не убаюкивали, не пели колыбельных, и, возможно, это было самым страшным. Тот момент, когда тебе не кажется, что тебя не любят, и даже не пытаются это скрыть.
Она никогда не ощущала, что может быть любимой. Когда она просила, её игнорировали. Когда она пыталась улыбаться - смущались или отворачивались. Её не одевали в новую одежду, как других детей - только старые, поношенные вещи Чонгука, висевшие на ней, как мешок, не подходящий по размеру, натирая кожу. Ей так часто не хватало сил пережить этот унизительный момент, но она жила, продолжая бороться, не понимая почему...
Её почти не кормили. Остатки с ужина, объедки, - зачастую её единственная еда за день, а иногда - только то, что она успевала украсть с чужого стола, пока все были заняты своими делами. И так было всегда.
Девочка научилась кушать молча, быстро, сжёвывая каждый кусок с тревогой, будто его могут отнять прямо изо рта.
В её голове не было места для мечты, была только одна мысль: «Выжить». И очень скоро, с болезненной ясностью, она поняла - она здесь не для того, чтобы быть дочерью. Она была просто средством, инструментом, объектом, который можно использовать. Для кого-то она была инструментом заработка, для других - просто грузом, с которым нужно справляться.
Джени росла в тени. Тенью и стала.
Она научилась не замечать боль, скрывать свою слабость, прятать свои чувства. Она научилась быть невидимой, невзрачной. Так ей было безопаснее. Так было легче пережить каждый новый день.
Девочка научилась засыпать сама, не требуя внимания, не ожидая защиты. Она научилась говорить, но не слишком громко, чтобы не привлечь лишнего внимания. Она научилась ухаживать за собой, но не слишком хорошо, чтобы не вызвать интереса. Она научилась не мешать, не просить, не плакать вслух. Она жила, как привидение в старом, забытом доме - прозрачная, незаметная, терпеливая, словно каждый её шаг мог нарушить хрупкий баланс и привести к новой боли.
Когда родители уходили на работу, Джени оставалась с Чонгуком. И тогда начинался другой ад.
Он издевался над ней - сначала тихо, в мелочах, словно играя в какую-то изощрённую игру. Съедал её обед, поднимал тарелки с едой так высоко, чтобы она не могла дотянуться.
Он пинал её мимоходом, издевался, называя уродкой, пряча её одежду, так, что ей приходилось ходить в разорванной или слишком большой, словно её пытались сделать маленьким, беспомощным существом, которое никогда не сможет вырваться.
Заставлял драить пол, заранее измазанный грязью, чтобы её руки становились чёрными от непосильного труда, а душа - такой же, как этот пол, замусоренной и израненной.
С каждым днём он чувствовал свою безнаказанность всё ощутимее - как остриё ножа, которое можно воткнуть в любую минуту, не боясь последствий. Это был его способ власти, его игра с жизнью другого человека, которой он наслаждался. Он знал, что для Джени нет пути назад, что она не осмелится сопротивляться, потому что боится, что её снова отдадут, вернут в лабораторию. Или хуже - забудут.
В их мире омеги вроде неё были низшими. Сломанными, не заслуживающими ни любви, ни жалости. И если добавлялся дефект тела, то ты превращался в ничто. В пустоту, которую можно игнорировать.
Джени старалась быть незаметной. Слиться с окружающим миром, стать невидимой, как воздух, которым никто не дышит.
Она была готова раствориться в тени, исчезнуть. Но Чонгук не мог оставить её в покое. Ибо для Чонгука Джени была лишь частью декорации, чем-то, что всегда должно было быть на своём месте, но никогда не имело права на собственную жизнь.
Чонгук ненавидел всех, кто хоть чем-то отличался от «нормальных» людей. В этом мире, где царила идея, что киборги и искусственные создания - враги человечества, эта ненависть стала не просто нормой, а обязательным условием выживания.
Вокруг него была армия альф, бесстрашных бойцов, которые уходили на битву с оставшимися роботами-убийцами, не возвращаясь обратно. Кто-то погибал, а кто-то становился частью системы - киборгом, теряя свою человечность, оставаясь на базе, как обслуживающий персонал, так как они прекрасно понимали, что за пределами базы их ждёт смерть, потому что общество боялось их и отвергало.
Мир за пределами базы был не просто опасен - он был чужд, отравлен страхом и ненавистью, где каждый взгляд был полон угроз. Внешний мир и всё, что не вписывалось в его узкие рамки, пугало. Омеги, как и киборги, занимали самое низкое место в иерархии. Их презирали, их использовали, их не защищали.
Когда Чонгуку исполнилось шестнадцать, пришёл его первый гон.
Джени тогда было семнадцать, и этот день она запомнила, как самый страшный кошмар - тот, где просыпаешься в последний момент, но не можешь вырваться.
Этот день она ощущала каждой клеткой, каждым вздохом.
Он пытался...
Он был сильнее.
Злее.
Его инстинкты были выше разума, а внутри него взывал дикий, безжалостный хищник, который готов был разорвать всё, что попадалось под руку.
Чонгук был словно зверь, что ловит свою добычу, и ничто не могло его остановить. Взгляд его был пустым и голодным, действия были полны ярости, которой не было конца. Альфа в гоне не видел перед собой ни человека, ни чувства, он видел лишь цель.
И если бы не дверь, открывшаяся вовремя...
Если бы не шаги, которые раздались в коридоре, её бы уже здесь не было.
В момент, когда Джени почувствовала, как сдавливается её горло, а мир перед глазами начинает тускнеть, всё, что она могла сделать, это молиться... Но молилась не она... Молился кто-то другой...и молитвы были услышаны.
Её спасли.
На пороге стоял Намджун - альфа, друг Чонгука, на два года старше, но гораздо более спокойный и рассудительный. Он пришёл попрощаться перед отправкой на базу, и, увидев этот ужас, он не колебался ни секунды. Не раздумывая, он вырвал Джени из рук озверевшего мальчишки и забрал её к себе. Намджун понимал, что могло произойти, и он сообщил обо всём на базу, откуда отдали приказ - вернуть девушку назад.
Джени увезли обратно.
В лабораторию.
Её снова вернули в то место, где начиналась её жизнь, как объекта, как материала.
Лаборатория не была тем тёплым домом, который она так отчаянно искала в мире, полном страха и боли. Здесь не было ни любви, ни сострадания. Здесь пахло формалином и равнодушием. Возвращение было не спасением - скорее, сменой формы заключения. Здесь не били, но и не жалели. Здесь Джени снова стала материалом. Телом для проектов. Здесь был холод и стерильная бездушность, где каждый её шаг ощущался, как шаг в клетке. Она была частью системы, частью эксперимента, частью чего-то гораздо большего и беспощадного.
В этом месте не было ни боли, ни жестокости, но и не было иного - ни надежды, ни спасения.
Здесь было только отчаяние, и оно не было скрыто за красивыми словами.
Здесь её снова использовали, как материал для проектов, как инструмент, как объект для экспериментов, который не имел права на чувства. Она снова стала телом, которое использовали для научных целей, не обращая внимания на её мысли и желания.
Но, несмотря на это... Здесь, в этой лаборатории, она больше не боялась. Не боялась быть растерзанной в тени дома, не боялась быть забытым объектом.
Здесь, в своём холодном заключении, она чувствовала хотя бы какую-то стабильность, хотя бы какой-то порядок.
Всё было чётко, правильно и не скрывало своей жестокости под маской тепла.
Всё было, как должно быть в этом мире.
Чёрное и белое.
Свет и тень.
Здесь был порядок.
И холод, который не притворялся теплом.
Сказать, что Джени за эти годы расцвела, как экзотический цветок, - ничего не сказать. Она стала воплощением совершенства. Её фигура завораживала, длинные стройные ноги заставляли оборачиваться вслед. Лицо правильных черт с бархатистой кожей нежного персикового оттенка притягивало взгляд, не позволяя оторваться. Необычный цвет бирюзовых глаз, меняющийся под солнечными лучами от ярко-голубого до фиолетового, невозможно было описать словами. Завершал образ цвет волос - оттенок спелой пшеницы.
Джени была безупречна.
Красота, противоречащая самой системе. Красота, которую невозможно было не заметить - даже в стерильности научного ада.
Первым решением было - отправить в комнату биологического материала.
Девочку разобрали бы на части скорее, чем она переступила бы порог той комнаты. Не жалея денег, жены-омеги высшего руководства дрались бы за части ее тела.
Но именно тогда его взгляд упал на неё.
Профессор Ким Тэюн.
Авторитет. Разработчик. Человек, чьё имя произносили с уважением, но чьи действия были лишены эмоций.
Он был богом в этом месте. И бог решил обратить внимание на девочку, ставшую восхитительной девушкой.
Мысль о наследнике давно поселилась в голове тридцатилетнего профессора Ким Тэюна. С каждым годом она становилась навязчивей, почти болезненной, как тихий зов будущего, которого он ещё не коснулся.
Но в мире, где традиции и нормы были отточены веками, никто не создавал семьи с киборгами - тем более с теми, кто отличался от условной «нормы». Это считалось немыслимым, почти кощунственным. И всё же, Джени ломала эти представления с первого, вскользь брошенного, взгляда.
В её облике было что-то неуловимо прекрасное, что заставляло забыть о технической природе её происхождения. Её красота не просто затмевала недостатки - она заставляла поверить, что никаких недостатков и вовсе не существовало. Она была светом в его строго выверенной реальности.
Джени не сказали ни слова. Не объяснили. Не посчитали нужным. Просто однажды её погрузили в искусственный сон, холодный и безмолвный, и, пока она спала, её тело стало вместилищем новой жизни.
Процедура ЭКО прошла без её ведома - как будто она была не личностью, а проектом, чьё мнение не имело веса.
Через девять месяцев родился мальчик - омега. Слабый, хрупкий, будто сам воздух мог разорвать его грудную клетку. Его крохотное сердце билось с перебоями, словно боялось быть услышанным.
Диагноз прозвучал ещё до рождения - врождённый порок сердца.
Но профессор Ким и не думал прерывать беременность. Для него ребёнок не был ни сыном, ни чудом. Он был - проектом. Ещё одним образцом для научного наблюдения.
Но профессор не остановился на этом.
Вскоре было проведено второе ЭКО.
Прошло ещё девять месяцев - и на свет появился второй мальчик-омега.
Джени назвала его Минни.
Минни был другим - крепким, тёплым, улыбающимся во сне. Здоровым. В нём не было ни капли машинного, он дышал легко, как весенний ветер.
Для Джени он стал лучиком надежды - может быть, хотя бы с этим ребёнком всё будет иначе.
Но радость материнства рухнула в одно мгновение, а надежда рассыпалась в прах, когда профессор, равнодушно, без единой эмоции, произнёс:
- Жить будет только один. Второй - донор.
Мир Джени сжался до одной точки. Она слышала, как гулом отдаётся кровь в висках. Джени не могла ни понять, ни принять услышанное. Это не укладывалось в её голове.
Как отец может принять решение, кто из его сыновей достоин жизни, а кто должен умереть?
Девушка не сразу осознала смысл сказанного. А когда осознала - захотелось кричать.
- Как ты можешь?.. - прошептала она, не узнавая собственного голоса. - Они оба твои сыновья...
Профессор посмотрел на Джени с усталой снисходительностью, как на неисправную машину.
- У меня не может быть сына-киборга. Мой наследник должен быть полностью человеком и все органы должны быть человеческие. Я не доверяю донорским органам от посторонних. Если понадобится, ты родишь ещё столько материала, сколько нужно. Это твоя функция. А теперь иди. Выполняй свои обязанности.
Джени стояла, не двигаясь. Как будто душа покинула её тело. Казалось, воздух вокруг сгустился, время замедлилось. Всё внутри кричало, но снаружи - лишь беззвучная тишина.
Она не понимала...
Не верила, что это - реальность.
Она всё ещё не могла осознать, что только что услышала...
Хотелось плакать, хотелось выть,
Волчицей раненой кружить...
Ломать преграды, стены, копья...
Как можно не любить
Своих детей, своих родных,
Неповторимых, милых,
Здоровых или же больных...
Любить хотелось,
Верить, жить,
Прижаться, целовать, летать...
Не дали...
С намерением - убить...
Внутри всё горело. Не от боли - от чего-то более глубокого. От ужаса, обиды, непонимания и... чего-то нового. Того, что она ещё никогда не чувствовала.
Злость. Она смотрела на Кима, как сквозь толщу воды - его силуэт казался нереальным, чужим, монструозным. Это не мог быть тот человек, с которым она когда-то делила дни, кто гладил её по волосам, называл «своим лучшим проектом».
Нет.
Перед ней стоял не человек - а холодная, пустая оболочка, в которой осталась только одержимость контролем.
«Функция», - звенело в ушах. - «Материал».
- Я не машина... - прошептала она, едва слышно. - Я - мать. Я человек.
Но профессор уже отвернулся, больше не слушал. Он привык, что она молчит. Покорно исполняет, принимает, подчиняется...
В тот момент что-то в ней изменилось. Раньше Джени жила как будто под стеклянным куполом - чувствовала, но приглушённо.
Теперь же стекло треснуло.
Впервые за все годы она по-настоящему ощутила себя живой. Не системой, не чьим-то творением - а женщиной. Матерью.
За её спиной спали её сыновья. Два крошечных сердца. Две жизни. И ни одна из них не принадлежала профессору. Она не знала, как. Не знала, куда идти, кого звать, на кого надеяться. Но точно знала одно - она не отдаст ни одного из них. Ни за что.
Джени вернулась в комнату. Там, в искусственно смягчённом свете, тихо дышали два мальчика. Один - в кувезе, со множеством проводов. Второй - рядом, в детской колыбели, мирно посапывая.
Джени опустилась на колени. Слёзы текли по её щекам, тёплые, тяжёлые. Она прижала ладонь к стеклу кувеза, а другой рукой коснулась крошечной ручки Минни.
- Я найду способ... - прошептала она. - Клянусь. Я увезу вас отсюда. Даже если придётся стать беглым киборгом, даже если весь этот мир будет против. Я - с вами.
В ту ночь она не спала. Плана ещё не было, но в её груди впервые забилось сердце сильнее, чем процессоры и схемы, заложенные когда-то инженерами.
Сердце матери.
Семь долгих лет Джени была рядом со своими детьми - как солнце, которое светит даже сквозь решётки.
Она кормила их, лечила, учила и любила с той тишиной, что бывает лишь у матерей, чья любовь - запрет.
Каждый день она растила их с любовью, прятала тревогу за улыбкой и верила, что сможет защитить их от холодного рассудка профессора.
Тэхен был старше Минни на год. И всё это время Джени жила с острым, как нож, страхом: она была почти уверена, что профессор однажды решит забрать сердце младшего, чтобы спасти брата.
Но Ким Тэюн выбрал иной путь - он заменил сердце Тэхена на механическое.
На миг Джени поверила, что это - знак. Её сердце наполнилось надеждой - может быть, он передумал? Неужели милосердие всё-таки проснулось в его душе? Может быть, в нём всё же проснулся отец? Она плакала тогда - но в тех слезах было облегчение и радость: её мальчики будут жить. Оба. Вместе.
Как же она ошибалась...
- Пока не могу решить, кого оставить, а кого утилизировать. Пусть подрастут - там видно будет, - бросил профессор небрежно, почти равнодушно, как будто решал, какую из пар обуви отдать на переработку. В его голосе не было ни тени сомнения, ни угрызения совести. Только холодный расчёт.
Его слова звучали, как приговор, обёрнутый в стерильную логичность.
Эти слова разбили Джени изнутри. Не как удар - нет. Скорее как ржавчина, медленно, но неотвратимо разъедающая душу.
Бессердечие, с которым Ким произнёс свой «приговор», было страшнее самой угрозы.
После этого Джени долго не могла дышать. Она часто плакала - украдкой, когда дети спали. Уходила вглубь лаборатории, в технические отсеки, где гудели провода, и рыдала в тишину, потому что нельзя было ни кричать, ни звать на помощь. Никто бы не услышал.
Она чувствовала себя в ловушке - без права на побег, без поддержки, без возможности изменить ход событий.
И всё же - она не сдавалась.
Пока у неё были дети, у неё была цель. Она была с ними и это было важнее всего... и этим жила.
Каждый день омега учила их. Они вместе складывали первые слова и лепили буквы из пластичного тактильного геля, учила их читать, считать, разбирать звёздное небо по картам, объяснять, что такое добро и почему нужно быть сильным.
Джени читала им сказки не только о принцах и драконах, но о справедливости, сострадании, свободе.
Иногда она ловила себя на мысли: её мальчики - не просто умные, они добрые. В их взгляде не было ни тени жестокости, которой был наполнен мир, в котором они родились.
И тогда, сквозь отчаяние, пробивалась робкая вера: они будут другими. Они изменят всё. Её сыновья были живыми. Настоящими. Они смеялись, боялись, обнимались, скучали - и этим они уже превосходили тех, кто называл себя «полноценными людьми».
Каждый раз, глядя в их ясные, доверчивые глаза, она чувствовала, как в ней зреет сила. Не механическая. Не встроенная. Настоящая. Человеческая. Материнская.
Джени уже не была просто киборгом. Она становилась матерью, в самом высоком смысле этого слова....
...А сейчас она сидела в запертой комнате, прижимая к себе младшего сына, словно надеясь заслонить его от всего зла, что сгустилось за этими стенами.
Вокруг были люди - с мягкими улыбками и пустыми, стеклянными глазами. От этих глаз веяло не теплом, а холодной безысходностью.
- Не волнуйтесь, вам никто не причинит вреда, - раздался спокойный голос.
К Джени подошёл высокий мужчина с усталым, но ясным взглядом.
- Мы все здесь на транквилизаторах. Их подмешивают в пищу.
Он говорил спокойно, с той хрупкой вежливостью, которая рождается в местах, где слишком много страха.
- Меня зовут Сокджин. Я здесь, наверное, не так давно... Не подскажете, какое сегодня число?
Джени с трудом сосредоточилась, как будто пробираясь сквозь туман, но дату назвала.
- Полгода, - кивнул он, будто сверяя с внутренним календарём. - Немного, но достаточно, чтобы перестать верить, что это - просто сон.
- Вы сказали, что все здесь под транквилизаторами? Но вы... вы словно в себе.
- Верно подметили, - слабо улыбнулся он. - Если съедать лишь половину пайка, эффект слабее. Если не принимать полную дозу, действие препаратов ослабевает. Сознание затуманено, но не полностью. Я понял это почти сразу. Когда разум ещё относительно ясен, легче соображать, как не раствориться в этом спокойствии. Здесь выживают не сильнейшие, а те, кто умеет думать, несмотря на туман.
- Но... вы ведь здоровы? Зачем вас сюда?
- Абсолютно здоров. Просто неудобен. Один из тех, кто осмелился выступить против системы, против президента. Никаких отклонений. Просто... Слишком громко говорил о том, что думал. Слишком прямо смотрел в глаза тем, кто привык к покорности. А таких здесь не любят. Впрочем, всё это уже не имеет значения.
Он замолчал на мгновение, вглядываясь в лицо Джени, затем взглянул на ребёнка в её руках. Его голос стал тише.
- Профессор решил избавиться от второго сына... и от вас. Это - странное решение. Но, пожалуй, ожидаемое.
Джени застыла. Всё внутри неё сжалось.
- Вы... знаете, кто я?
- Конечно, Джени. Я был частью охраны. Наблюдал за вами, за другими. Это было моей работой. Но я видел... больше, чем должен был.
- Я не знаю, что делать... - прошептала она, сжав в руках крошечную ладошку сына. - Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной.
- Ничего. Не нужно делать ничего невозможного, - тихо ответил Сокджин. - Мы уже почти ничего не можем изменить. Но можем хотя бы не мешать друг другу дышать. Просто держитесь. Держитесь подальше от двери. И ближе ко мне. Тогда вас не заберут. Ни вас, ни ребёнка.
Слёзы наполнили глаза Джени. Они катились по щекам, не зная, остановятся ли когда-нибудь.
- Не плачьте, - тихо сказал он, и в голосе его не было ни жалости, ни жалоб, только усталое, тёплое участие. - Плач - это роскошь. А слёзы ничего не изменят. Сейчас вам нужно сохранить силы. Ради него. Это единственное, что имеет значение. Нет смысла проклинать судьбу. Она не услышит. Но мы - друг друга можем.
Сокджин сделал паузу, бросив взгляд на еду, лежащую на металлическом подносе.
- И ещё совет: не ешьте всё. Пища калорийная, но главное - она подавляет волю. Половины вполне достаточно.
Джени молчала. Но где-то в глубине души в этот миг родилось хрупкое чувство. Как искра в темноте.
Она ещё не знала, как именно, но поняла - это ещё не конец. И она обязательно справится.