Паноптикум

Маргарита шла к Казиму вместе с Артуром, держа связанные руки за спиной — достаточно было ухватить пальцами край верёвки, чтобы только выглядевший грозно узел распался. За ними маячило двое крупных мужчин, облачённых в чёрную закрытую одежду, с масками на лицах и автоматами наперевес. И плевать, что один из них медленно истекал кровью, а другой никогда не стрелял в людей.

— Маргарита, я ждал Вас. Не желаете выпить? Не составлю Вам компанию, вера не позволяет, — Казим сидел за покерным столом, где ещё недавно проходила их игра, в которой Рита, к своему удивлению, одержала верх без особых усилий, просто из-за того, что ей благоволила удача.

— Откажусь от алкоголя. Мы ведь хотим поговорить о Камилле Розенберг? — и Маргарита с опаской огляделась, как застуканный за кражей вор, чтобы убедиться, что их не слышат заложники. Основная масса террористов была сосредоточена именно на первом этаже, в огромном игорном зале — люди сидели у стен под прицелами автоматов, некоторые были ранены, а у самой близкой к выходу стены лежали сложенные вдоль неё тела, под которыми растеклись успевшие стать почти коричневыми (видимо, их убили в первые полчаса после начала захвата — сейчас же прошло больше часа) лужи. Всё увиденное натолкнуло Риту только на одну мысль: она убьёт Валентайна Розенберга.

— Не думаю, что наш разговор сейчас — самое большее, что волнует этих неверных. Присаживайтесь.

— За один стол с мужчиной женщинам нельзя садиться, разве нет?

— Вы не задавали подобных вопросов, когда спасали пленников или играли со мной за одним столом.

— Азартность ведь тоже грех? — полюбопытствовал Артур, ногой отодвигая стул рядом, чтобы Маргарита села, затем сел справа от неё, вместе с девушкой оказываясь напротив Абу-л-Хайра. Два террориста встали за спинами пленников, пока один из мужчин в балаклаве бегал глазами по дальней стене в поиске двух знакомых фигур. Виктор Державин был ранен в плечо, закрывая собой перепуганную дочь.

Люди были напуганы и ранены, а Валентайн и Оливер Розенберги были моральными уродами, лишёнными совести и чести.

— Всё грешно. В том числе и игры одной колодой и с Аллахом, и с Шайтаном, — задумчиво проговорил Казим, склонив голову к плечу, рассматривая Филипповского.

— У меня чувство дежавю, — неожиданно вырвалось у Риты. Облизнув пересохшие губы, вновь почувствовав на языке солоноватый привкус запёкшейся крови, девушка тоже устремилась взглядом к заложникам. — Если я выдам Камиллу, Вы дадите уйти заложникам? Предлагаете обменять мне сестру на... Тысячу жизней? Ваши аппетиты растут.

— Вы согласны?

— Вы не даёте мне выбора, — Маргарита вела себя на удивление спокойно, казалось, что по лицу её даже блуждает тень улыбки, а чернота под глазами уходила глубоко под кожу и внутрь черепа, позволяя заглянуть в глазницы и узреть происходящее в них. Рита не повышала голос, не кричала — то ли не осталось сил, то ли спокойствие её было предзнаменованием чего-то страшнее, чем просто брань и истерики. — Что Вам сделала Камилла?

— Она не рассказала?

— С тех пор, как сестра вернулась, она не особо распространяется о прошлом. Предпочитает отмалчиваться, в том числе о делах, связанных с господином Чжоу, — холодно выдала Маргарита, пока под рёбрами её расползалось ощущение сковывающего холода, заодно остужавшего и ноющую от боли, разгорячённую грудь. Рита хотела бы, чтобы всё, сказанное ею, было правдой. Рита могла бы принять Камиллу, даже не задавая лишних вопросов — только бы она возникла на пороге, только бы можно было коснуться её щеки губами, заключить хрупкое тело в объятия. Рита была уверена, что Камилле она сможет простить всё, что бы ни натворила старшая сестра — заявись она к Маргарите, та бы просто поцеловала её и сказала, что они справятся, ведь теперь они вместе. За «вместе», где были бы Рита и Камилла, младшая госпожа Розенберг могла отдать и тысячи, и миллионы жизней.

— Тогда Вам не стоит это и знать, Маргарита-хатун.

— Говорите, Казим.

— Представьте, какое оскорбление должна была нанести Камилла, если просто для того, чтобы выйти с ней на контакт, чтобы найти её... Пришлось жертвовать столькими.

***

Казим Абу-л-Хайр очень хорошо запомнил эту женщину. Стоило сказать больше — подобных ей женщин он не видел никогда. В её лике чистоты смешивалось всё, начиная от собачьей преданности и бесконечной любви и заканчивая такой же звериной яростью и дерзостью. Казим Абу-л-Хайр запомнил эту женщину как ту, что проиграла людской похоти, но победила его.

Впервые теракт обернулся против самих организаторов: здание было заминировано ещё до попадания в него террористов.

— Вы ведь сами не хотели расставаться со своей свитой, верно, господин Абу-л-Хайр? — госпожа Шан острым носком туфли заставила Казима поднять голову, чтобы рассмотреть её, нежно улыбающуюся, подперевшую щеку кулаком и с почти неприкрытой скукой рассматривающую пленника перед ней. Ещё с десяток высокопоставленных членов секты лежали обезглавленными, а головы их были сложены одна на другую в подобии пирамиды, и двадцать остекленевших глаз были направлены в спину Казима, пока несколько крупных китайцев во главе с новым коллегой госпожи Шан перезаряжали оружие. Их руководитель же смотрел на повёрнутые к внутренней стороне запястья часы, высчитывая что-то.

Разговаривать с госпожой Шан не хотелось: в бедре был осколок, вонзившийся глубоко в мясо, а в плече — пуля в качестве подарка от молчаливого помощника госпожи Шан. И вместе с тем Казим не мог не признать, что не видел в жизни зрелища более прекрасного и пугающего одновременно.

Взять в плен верхушку «Солдат Аллаха» казалось чем-то невероятным. Камилле стоило просто перекроить правила игры под себя — и застать террористов удалось в мечети.

— Госпожа Шан, после подобного Вы не просто грешна. Ни одна молитва и жертва не искупит Ваших грехов, — только и прошептал Казим, но девушка лениво отмахнулась. С их последней встречи госпожа Шан изменилась: белые перчатки остались на месте, но на голове её теперь были поднятые наверх тёмные очки, а сама Ксу была одета в ярко-красное пальто, накинутое поверх белого брючного костюма — Вэнь Чжоу обожал алый цвет. И если он никогда не посмел бы одеть в него Камиллу — она обрядится в него сама и даже украсит прекрасным красным любого, кто посмеет помешать ей.

— Вы лишились всех источников финансирования, всей поддержки... И теперь стоите на коленях перед той, кого называли блудницей.

— Обезглавьте меня следом за ними, госпожа Шан, и дело с концом. Поздравляю, Вы победили один из элементов мирового терроризма, — начал было Казим, да так и застыл, когда подошва туфли девушки упёрлась ему прямо в лицо. Абу-л-Хайра должно было перекосить от ярости, но он умолк, выжидающе, как затаившийся хищник наблюдая за этой пугающей женщиной.

— Вы умрёте — придёт другой. Вы не психопат, коим хотите казаться. Вы не идол. Вы просто строите свой бизнес. И кто знает, займёт ли Ваше место кто-нибудь такой же сговорчивый, как Вы, — голос госпожи Шан был таким же, как и у него: пробирающим до дрожи своей мягкостью. Лишённый агрессии, почти нежный, воркующий — Ксу будто даже не умела злиться по-настоящему. Никаких пафосных злодейских монологов — только простой разговор, тон которого больше подошёл бы для встречи старых друзей за чашкой чая.

— Отпустите? — Казим сместил взгляд на ноги в белых туфлях, одна из которых так и прижималась к его губам — госпожа Шан умела унижать изощрённо, не причиняя физической боли — так, как когда-то ломали раз за разом её, Камилла ломала каждого.

У Камиллы отобрали всё. Семью. Молодость. Любовь. Счастье. Будущее. Наконец-то наступил момент, о котором Камилла Розенберг грезила долгие годы: пришла пора возвращать всё, отнятое судьбой и людьми, выгрызать зубами и довести начатое до конца.

И рано или поздно она доберётся и до того, кто убил Камиллу Розенберг и породил Ксу Шан. И если её спутник захочет помочь ей отомстить — она не будет против, только останется сидеть и любоваться тем, как один из монстров её истории рыдает, истекая кровью и вымаливая прощения за каждую пролитую Камиллой слезу.

— Теперь — никогда. Вы всегда будете в моей власти, Казим. Всегда будете помнить, как целовали мои ноги. И я всегда буду женщиной, которая победила Вас.

— А если я откажусь выполнять Ваши условия?

— Это вряд ли, — со смехом ответил один из солдат. Тот самый, которому однажды пришлось заменять локтевой сустав за неудачную шутку в адрес Шан нюйши и Чжоу сяньшэна. — Вы же не хотите, чтобы Ваши последователи увидели, как Вы целуете ноги... Грешнице, верно?

— А мы с госпожой Шан всласть посмеёмся с этих кадров, — поддержал друга парень, за ту же шутку получивший перелом ключицы. — Не переживайте, быть в её власти — это настоящий подарок.

Госпожа Шан, польщённая искренней похвалой собственных подчинённых, позволила себе сдержанную полуулыбку, мелькнувшую на бледных губах — преданность Вэню Чжоу распространялась и на неё. В принципе, на всех руководящих постах находились люди, поставленные Вэнем, приближённые или друзья господина Чжоу и его возлюбленной. Особенно подмечали влияние Камиллы фу сан шу старик Мо Гуожи и белый веер Вэй Цзиньлун. Последний был взращён Камиллой и ею же обучен основным тонкостям и хитростям, о которых знала Камилла, некогда наследница крупного состояния. На вопросы Цзиньлуна о том, где она получала образование, госпожа Шан только отшучивалась. И всё же каждый понимал, что с Шан нюйши что-то не так. Несмотря на то, что в глазах многих госпожа Шан оставалась всего лишь женщиной рядом с мужчиной, никто больше не смел назвать её проституткой или развратницей — слишком многое значила она, фарфоровая и слабая, для большого мира «Чёрного дракона».

— Лучше убейте, — и Казим Абу-л-Хайр был готов поклясться, что не хочет, чтобы Ксу Шан убивала его.

Всё, что она говорила, было правдой от начала и до конца. Казим не был даже религиозным человеком, напротив — вырос он в светской среде, обучался в Берлинском университете на факультете математики и естественных наук, получив образование психолога, даже защитил несколько работ на стыке психологии и теологии в родной Сирии до начала гражданской войны. Казим Абу-л-Хайр был выходцем из высших слоёв общества, человеком воспитанным и умным. И только воспитанный и умный человек мог посеять хаос на собственной земле, поняв, что богатство можно и приумножить за счёт чужой глупости и наивности. Достаточно было с головой погрузиться в изучаемые им темы — а ведь в юности Казим был уверен, что щедрый отец просто выполняет его прихоть, а в будущем он продолжит отцовское дело и получит в наследство фосфатные рудники! Но отец разорился, а жить дальше хотелось.

Так возникла секта «Солдаты Аллаха», позднее выросшая в представляющую угрозу миру и целостности государств террористическую организацию. Казим очень хорошо понял, что заповедь «Избегайте же скверны идолов и избегайте лживых речей» люди нарушают пугающе легко. Достаточно лишь верно преподнести себя — и в руках твоих окажется толпа преданных безумцев, способная на многое. И чем же Казим отличался от умелого политика?

И столкнуться с созданием, которому даже не пришлось строить вокруг себя образ Бога, чтобы стать им, было чем-то новым, вызывающим мурашки и даже сладкую истому — отводить взгляд от неё не хотелось.

— Вы так легко не отделаетесь, — госпожа Шан устало выдохнула, опустив ногу ниже, вновь уперевшись острым носом обуви в шею. — И теперь Вы знаете, что уничтожить Вас в моих силах.

— Будете находить и ловить меня снова и снова?

— Бинго!

— А если умрёте?

— А я уже никогда не умру.

Она потребовала свернуть активные боевые действия, вступать в конфликты с другими террористическими организациями агрессивнее и яростнее. А он почему-то соглашался. Потому что понимал, что проиграл и проиграет снова, если не будет играть на её поле по её правилам.

Казим Абу-л-Хайр миллиард раз пожалел о том, что связался с «Чёрным драконом», и никогда — что судьба свела его с таким редким человеческим экземпляром, как Ксу Шан. Вернее, как Камилла Розенберг.

— Поднимайтесь с колен, господин Абу-л-Хайр, нам о многом надо поговорить, — госпожа Шан изящно поднялась на ноги, принимая руку мужчины, руководящего солдатами, вместе с ним неспешно направившись на выход из помещения. — И помните, что я могу поставить Вас на колени так же легко, как и поднять с них.

***

О каком оскорблении могла идти речь, если всё это было просто для того, чтобы увидеть её? Чтобы наконец-то сказать ей в лицо «Госпожа Розенберг, я знаю Ваши тайны, я обыграл Вас, сдавайтесь», ведь это было всё, о чём он мечтал в последние годы! Плевать на Маргариту, на господина Чжоу, на всех узколобых придурков, готовых выполнять его поручения, принимая речи о божественном происхождении за чистую монету. Камилла Розенберг разожгла больший интерес, чем деньги — с ней хотелось продолжать вести бесконечную игру, наконец-то отыскав кого-то достойного. Порой Казим даже размышлял, не завидует ли он господину Чжоу — ему преданна такая потрясающая женщина. Казиму претили правила его культуры в обращении с женщинами — с ними попросту было не о чем говорить, а сектанты и вовсе сами придумали себе женоненавистничество, он даже не пытался навязать его. Казима считали воплощением зла, но он всего лишь толкнул нескольких человек в спины, позволяя уже им творить бесчинства!

Пусть только нашедшая решение для своей проблемы Камилла появится вновь, и игра продолжится. В том, что она жива, Казим Абу-л-Хайр даже не сомневался: Камилла как минимум не уничтожила всех своих врагов.

А чуть меньше года назад в окружении Казима появился Латиф — жестокий мужчина лет сорока с поблескивающими злобой бусинками тёмных глаз. Сам Казим так и не мог понять, кем является Аль-Гулам — либо фанатиком, либо хитрым (Казим не мог назвать его умным, однако хитрости Латифу было не занимать) и жестоким, жадным до денег человеком. Казим знал, что у Аль-Гулама было три жены, а сам он питал слабость к завербованным юным девушкам. И его слабость перед ними отличалась от слабости Казима перед госпожой Розенберг.

«Латиф, тебе доводилось видеть жену господина Чжоу? Главы «Чёрного дракона»»,— спросил однажды у Латифа Казим, с интересом поглядывая на своего заместителя без надежды на положительный ответ.

«Доводилось, хазрат», — к удивлению Казима ответил Латиф.

— Камилла облапошила Вас, верно? Воспользовалась? — продолжала задавать вопросы Рита, склонив голову к плечу.

— Заканчивайте уже с Вашей клоунадой, Маргарита, — Латиф вышел откуда-то из бокового коридора со стороны Казима. Маски на лице мужчины не было, и Рита могла с лёгкостью рассмотреть горящие ненавистью глаза, окладистую бороду на лице с крупными чертами и злую улыбку, во время которой Латиф поджимал верхнюю губу, сильнее обнажая крепкие, чуть желтоватые зубы. — И помогите уже кафиру Чжоу сесть, наверняка ему тяжело после встречи со мной.

Рита бегло обернулась на Вэня — тот стоял неподвижно, будто прирос ногами к полу, а замеревший рядом с ним Олег бросил взгляд на спину мужчины, заметив, как на тёмной водолазке, плотно обтянувшей крепкое тело, проступают пятна крови. Державин на мгновение физически почувствовал, как ткань облепляет открытые раны, цепляясь за них волокнами, прирастая и приклеиваясь вместе с остатками кожи. Должно быть, Вэню хотелось орать от боли, но он оставался неподвижен. Спокоен и прекрасен в своём спокойствии оставался и Артур Филипповский — Олег уже видел, что руки он, как и Рита, развязал, только дожидаясь момента, чтобы воспользоваться шансом.

И тут Рита закричала. Крик её напоминал скорее вопль отчаявшегося, загнанного в угол зверя, и Маргарита подскочила с места, кинувшись к Казиму, намереваясь вцепиться в него, задушить, повалить на пол и под страхом неминуемой смерти бить его о мраморную плитку до тех пор, пока не проломится затылок или висок, пока Рита не начнёт размазывать по полу уже напоминающий кашу мозг вперемешку с кровью.

Рита не успела.

Пуля попала в бок живота. В самый край, не задев ничего жизненно важного, крупных сосудов или артерий. Скорее напугав. Рита замерла, ощутив тупой удар, заставивший пошатнуться и опереться руками о стол, едва не повалившись на него грудью. Что-то щёлкнуло совсем рядом, со звоном упав вниз, пока Маргарита ощущала, как начинает кружиться в безумной пляске макабра мир вокруг. Рита не знала, на кого смотреть — пропал интерес и к Артуру, со стороны которого раздался ещё один странный звук, и к Вэню, и тем более к верному спутнику её последних месяцев — Олегу Державину. Всё внимание Маргариты Розенберг было приковано уже даже не к Казиму, а к Латифу Аль-Гуламу.

— Я тебя помню, — неожиданно прошептала Рита, подняв на Латифа глаза. Белков глаз её даже не было видно — их полностью скрыли полопавшиеся сосуды, отчего глаза Маргариты напоминали сплошное красное полотно. Страшнее всего был стеклянный, враз опустевший взгляд ядовито-зелёных, почти светящихся радужек, окруживших огромные зрачки, в которых плескалась непроглядная, опасная тьма. Всматриваться в эти глаза было опасно — на самом дне не реагирующих ни на свет, ни на боль зрачков можно было отыскать картины ада и вечных мук. Ещё немного — и в ушах раздастся крик мытарящихся грешников.

Латиф уже видел такие глаза шестнадцать лет назад.

***

Камилла знала, что она обречена. Знала, что ей не сбежать. Не знала только одного — как всё привело к тому, что она оказалась здесь, загнанная в трюм корабля, избитая, то и дело стирающая кровь со спёкшихся разбитых губ, слушающая слёзы другой девочки. Камилла помнила, что её звали Мелисса, на тот момент ей недавно исполнилось шестнадцать и она пошла на свидание с парнем, познакомившись с ним в социальной сети. У Камиллы всё было гораздо проще и запутаннее одновременно.

Мелисса сидела, вжавшись в угол, и тёмные глаза оленёнка умоляюще смотрели в сторону Камиллы.

— Всё будет хорошо. Мы должны бороться, — тихо поддерживала подругу по несчастью Камилла, изо всех сил выкручивая себе руки, стараясь то развязать верёвку или хотя бы ослабить, то даже перегрызть. От собственной слабости Камилла была готова выть — физической силы катастрофически не хватало для решения некоторых проблем на протяжении всей жизни.

«Но я уже не борюсь, я боюсь», — добавила мысленно Камилла, в очередной раз впившись в верёвку зубами. Их связали по рукам и ногам, небрежно кинув между бесчисленных деревянных ящиков с каким-то товаром. Впрочем, что Камилла, что Мелисса уже тоже были в их глазах товаром.

Мелиссу Камилла запомнила на всю оставшуюся жизнь: девочка напоминала воплощение сказочной Белоснежки. Правда, теперь её длинные угольные волосы были растрепаны и пушились от влажности, на изломе скулы виднелся свежий кровоподтёк от удара (своего лица Камилла не видела, но могла предположить, что на нём тоже остались следы нападения), розовое платье изорвано и измято. Камилла с невесёлой усмешкой осмотрела и свою одежду — на белых колготах зияли дырки, обуви не было и вовсе, а молочное платье приобрело серый оттенок и постоянно норовило сползти с плеч.

— Мы... Мы же умрём? — продолжала хныкать Мелисса, утирая предплечьем слёзы с лица и размазавшуюся тушь.

— Не в этот раз, Мел, — фыркнула Камилла, стараясь приободрить девушку. Они наверняка были не единственным живым грузом здесь. — Я после такого ещё на твоём выпускном отплясывать буду, вот увидишь, милая.

В собственные слова верилось слабо, однако Камилла продолжала в глубине души цепляться за угасающую надежду, выискивать её глазами, как комету, чей хвост всполохом мелькнул на ночном небе и тут же исчез. На секунду Камиллу даже посетила жуткая мысль о том, что смерть была бы избавлением: ужасный конец всегда оказывается лучше ужаса без конца, верно?

Нет. Так легко её уже не сломают. И всё же путы страха медленно сковывали душу, липкой паутиной заполняя горло, заставляя дыхание замедляться. Ещё немного — и оно остановится вовсе, а следом за ним и слабое сердце, не выдержавшее ада.

У всего есть предел. Ломается всё, начиная чистой сталью и вольфрамом и заканчивая алмазами и сапфирами. У Камиллы же предела будто и не существовало, и сердце её вновь и вновь заполняли новые порции боли, растекающейся инъекцией, пущенной по венам в камере смертников.

Почти! Камилла почти смогла освободить руку, ощущая, как верёвка заскользила по растёртой коже запястья, опускаясь ниже. Ещё несколько усилий, ещё чуть ослабить узел — и Камилла сможет освободиться.

— Как тут наши зверушки? — и следом хохот. Они оба были, может, лет на пять или шесть старше Камиллы, не больше — Камилла видела их молодые лица, смуглые, темноглазые — один был выходцем с Ближнего Востока, а второй — из Центральной Азии. И их комментария хватило, чтобы Мелисса разрыдалась с новой силой, а Камилла спрятала руки между бёдрами, нервно стараясь высвободить правую руку.

— Я не зверушка... — сквозь слёзы жалобно пролепетала Мелисса, и Камилла прикусила губу, стараясь отвлечься и тут же пожалев об этом: во рту снова появился привкус железа.

— Слушай, а они же против не будут, если мы попортим немного их? Она уж слишком на подружку мою бывшую похожа, — один из них, более поджарый, с раскосыми глазами расплылся в мерзкой улыбке, и липкий взгляд его окинул Мелиссу. — Одним больше, одним меньше, без разницы ведь?

— Только не попорть слишком сильно, — поморщился более крепкий и загорелый — не то от постоянной работы под палящим солнцем море, не то из-за происхождения.

Первому уже было не нужно разрешение: на Мелиссу он кинулся почти с животным рыком, мозолистые руки скользнули под юбку, и девушка завизжала громче.

Есть! Стаскивая с рук верёвку, воспользовавшись увлечённостью второго напарника открывшимся зрелищем, Камилла принялась развязывать верёвку на ногах, радуясь простоте узла — с ногами похитители даже не постарались заморочиться, понадеявшись, что хитроумного узла на руках будет достаточно, и Камилла порадовалась собственной хрупкости — тонкое запястье смогло выскользнуть из объятий верёвок.

Подскочив на ноги, первое, что сделала Камилла — кинулась на вцепившегося в Мелиссу парня, отлетев к стене вместе с ним. Тот ударился затылком, и пару секунд старался разглядеть причину боли в голове — сомкнувшую на его шее руки бледную девчонку. Камилла видела, что ему хотелось вцепиться ей в волосы, ударить, проучить как следует за то, что помешала его веселью, но не успел — Латиф схватил Камиллу за светлые пряди первым, резко дёрнув на себя, чувствуя, как между пальцев осталось несколько золотистых нитей.

— Не трогайте её, — процедила сквозь зубы Камилла, продолжая брыкаться, несколько раз даже царапнув державшего её мужчину по лицу, отчего тот не выдержал, швырнув девушку на пол.

— А что же, тебя трогать? С удовольствием, Ваше Высочество... Или как в твоих кругах к тебе обращались? — тот, что сидел у стены, пришёл в себя, потерев место удара, и, неспешно поднимаясь на ноги, угрожающе медленными шагами направившись к Камилле.

— Сколько вам нужно денег? Моя семья даст любую сумму, — Камилла отползла назад, наблюдая за приближающимся к ней мужчиной. — Семья Розенбергов всегда выполняет уговоры, только отпустите меня и девочку. Что вам нужно?

— На данный момент — ты.

И только в тот момент Камилла Розенберг поняла, насколько в безвыходном положении она оказалась.

— Выбирай, тебя или её?

— Меня, — слова сами слетели с окровавленных губ, и Камилла услышала, как жалобно пискнула Мелисса, расплакавшись вновь и вместе с тем с благоговением глядя на Камиллу, так, как смотрят на лики святых, написанные на иконах, кающиеся грешники.

Повторять дважды Камилле не потребовалось — он схватил её за плечи, повалив на пол, придавливая своим телом. Поймал правую руку, прижимая её к стоящему рядом деревянному ящику, заставляя впиваться в тонкую кожу тыльной стороны ладони многочисленные занозы с необработанных досок. Миг — и кисть обожгло огнём, а Камилла выгнулась в агонии, стараясь вырвать руку, делая только хуже.

— Чтобы не думала сбежать, — ухо опалило зловонное дыхание, и Камилла попыталась отвернуться, но мужчина поймал её за подбородок, припадая к губам девушки, и Камилла с трудом сдержала рвотные позывы, чувствуя во рту чужой язык и привкус слюны прижимавшегося к ней урода. Руки его уже давно забрались под платье, задрав юбку и беспардонно стягивая разорванные колготки вместе с нижним бельём. Одна рука его с силой сжимала крупную грудь, а Камилла только пыталась лягнуть мужчину ногами, брыкаясь и дёргая головой до того момента, пока рука его не сместилась с бёдер на шею, с силой надавив, намекая, что вырываться бесполезно. Камилла в ужасе зажмурила глаза, ощущая, как из уголков их бегут, не прекращаясь, предательские злые слёзы.

Камиллу Розенберг не унижали так уже три года. Стоило признать, что это было даже унизительнее, чем всё, что делал с ней Чарльз Розенберг. Камилла боялась открывать глаза, только беззвучно плакала, чувствуя пробивающиеся сквозь плотно сжатые веки слёзы. Камилла чувствовала, что бёдра её измазаны в её же крови, слышала, как пульсирует раненая, прибитая к ящику рука. Его движения были резкими, грубыми, быстрыми и оттого будто рваными — всё внутри горело и сжималось, и, как ни пыталась расслабиться Камилла, чтобы хоть немного уменьшить боль, толку не было. Он трогал её, лапал, касался везде, где мог, душил, кусал — Камилла чувствовала, как расцветают маками на теле всё новые и новые багровые следы.

Даже когда ноги её залило чем-то горячим (Камилла даже не хотела думать о том, что делали с ней!), Камилла не дёрнулась. Старалась всецело погрузиться в мысли, спрятаться в них так, как делала десятки раз с Чарльзом — вспоминала сюжеты любимых книг, пыталась вспомнить хотя бы строчку любимых стихов, думала о рецепте любимого Риточкой вишнёвого пирога и о том, где бы найти в Варшаве хорошую швею, чтобы она ушила купленное месяц назад платье — от стресса Камилла почти не ела и сильно похудела, а платье (какое же оно было красивое!) стало велико. Камилла подумала даже о том, что не будет его перешивать, вдруг испортят?! Платье это было чудесным — с расшитым цветами декоративным корсетом, с приспущенными плечами, выполненное из дорогого белого бирманского шёлка. Камилла подумала, что, как вернётся домой, первым делом обязательно наденет его. Представила, как оно понравится Риточке, и она наверняка захочет такое же! В нём она и пойдёт с отцом на деловую встречу, как его верная помощница, в нём будет сидеть в обнимку с Валентайном, который обязательно в один момент неожиданно прижмёт её к себе крепче и поцелует в лоб. И, разумеется, надо снова начать нормально есть, чтобы платье вновь село по фигуре так, как должно...

— Хорошенькая, — он похлопал её грязной ладонью по щеке, заставляя отвлечься от грёз и вернуться в кошмар, происходящий наяву. — Латиф, не хочешь с ней тоже... Выпустить пар?

— Может быть, — сухо отозвался Латиф, и Камилла услышала, как к ней вновь приближаются шаги.

Провёрнутое в руке и резко вырванное лезвие ножа вызвало у Камиллы слабый стон, вырвавшийся из едва вздымающейся груди и слетевший с распухших губ.

— Помни, что твой удел — стоять на коленях, шлюха, — успел похлопать по бедру Камиллу первый, отойдя и уступая место товарищу.

Латиф почти ласково коснулся её щеки, оправил порванное платье, насколько это было возможно, а затем потянул Камиллу за волосы, заставляя подняться на колени. Звякнула пряжка ремня, и в это мгновение Камилла подняла голову, пялясь на Латифа, на секунду превратившись в застывшую восковую статую или вовсе чучело, изготовленное и набитое изнутри умелым таксидермистом. Латиф запомнил этот взгляд.

Белков глаз её, остекленевших и не выражавших никаких эмоций, не было видно вовсе — все они были сплошь залиты кровью из лопнувших сосудов. А в огромных и бездонных зрачках, не реагирующих более ни на боль, ни на свет, объятых ядовито-зелёной, почти светящейся радужкой, плескалась непроглядная тьма, скрывающая за собой все круги ада, тьма, всматриваться в которую было опасно не то что для рассудка, но и для жизни.

***

Артур даже не успел сообразить, что произошло — реакция его, Риты и Латифа уже давно вышла за рамки человеческой. Рита кинулась на Казима, схлопотав пулю, а Артур в этот момент уже стоял за спиной Абу-л-Хайра, победно держа над головой гранату. На губах Артура должна была быть улыбка, однако за маской его она даже не могла пробиться — Артур переводил пустые глазницы с Латифа на Казима, с Казима — на ошалевшую Маргариту, к которой кинулись Вэнь и Олег, с них — на множество загнанных в угол, жмущихся друг к другу заложников, с заложников — на застывших в недоумении людей с автоматами.

И в израненной, трясущейся руке, сочащейся кровью, Артур Филипповский держал не гранату, а сразу все жизни, оставшиеся в «Колизее».

— Поверьте, ещё немного — и я к чертям уничтожу ваше божество, — здоровой рукой Артур прижимал Казима к себе за шею, сосредоточившись только на гранате с сорванной чекой да на основателе секты, не замечая, как эхом разлетается звучный голос его по огромному залу.

И Артур с облегчением выдохнул, но гранаты не опустил — ещё было слишком рано! — даже тогда, когда послышались новые выстрелы, а в дверях мелькнули первые упрятанные в шлемы головы бойцов сил специального назначения.