Жизнь с айдолом | Hyunlix

Этот же день.

Я поставила бокал с водой на кухонный стол и проверила телефон — Феликс писал, что они с Хенджином почти купили всё и скоро будут. Я улыбнулась. Эти двое были моим домом. Моим настоящим, стабильным, светлым настоящим. В квартире витал лёгкий запах ванили и жасмина от ароматической свечи, горящей на подоконнике. Я включила музыку погромче — чтобы заглушить мысли, которые срывались на тревогу. Всё хорошо. Всё спокойно.

Раздался звонок в дверь.

Я вздохнула — слишком рано для ребят. Наверное, забыли ключи. Подбежала к двери, всё ещё с лёгкой улыбкой, и резко открыла.

И в тот же миг эта улыбка умерла.

— Крис?

Передо мной стоял Крис, взволнованный. Мы почти не общаемся после разговора в кофейне, когда он извинился за свои слова. Мы тогда открыли душу друг другу, рассказав о своих чувствах и эмоциях после исчезновения Аляски. Крис отступил в сторону, за его спиной стояла блондинка, в черном худи и огромной куртке, кепка прикрывала её лицо. Но я узнала этот взгляд. Это...

— Привет...

Пауза длилась всего пару секунд.

— АЛЯСКА, ТВОЮ МАТЬ, — закричала я и метнулась к ней, — ТЫ ПРОСТО... ПРОСТО... ИДИОТКА! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! ГДЕ ТЫ, БЛЯТЬ, БЫЛА?

Я обняла свою пропавшую подругу так, что, мне показалось, выдох вырвался из её лёгких. Мы обе плакали.

— Ты как будто умерла, понимаешь?! — я всхлипывала, — Я ночами молилась, чтобы ты была хотя бы в тюрьме, но живой! А ты... даже не написала... даже не...

— Прости, прости... — шептала Аляска, — Я не могла... я... мне было слишком больно...

— Ты просто мразь, — пробормотала я, утирая глаза рукавом. — Но ты моя мразь. Заходи. Есть хочешь?

Я стояла, не двигаясь. Не потому что не хотела впустить их. А потому что я не знала, кем я становлюсь, если открою дверь шире. Я не была готова. Мои руки начали дрожать, и я едва заметно отступила назад, позволив им войти.

Они прошли внутрь, осторожно, как будто опасаясь, что мои стены начнут кричать от напряжения.

И вдруг всё, что я так старательно держала под контролем последние дни, недели, месяцы — пошло трещинами. Я ощущала, как внутри меня поднимается тревога, обида, тоска, даже страх. И вместе с этим — странная, непризнанная, нелогичная... радость?

Я ушла на кухню, отвлекаясь на готовку. Ведь в моей квартире появились двое людей, которые в своё время были почти всем. Люди, которые в одночасье исчезли, оставив дыру, через которую проходил каждый мой день, каждое утро. Пока Феликс и Хёнджин не собрали меня обратно. Как только всё наладилось, Аляска вернулась. И что мне терпеть ожидать от жизни? Всё станет только лучше после её возвращения? Или же всё опять пойдёт наперекосяк...

Я стояла у кухонного острова, всё ещё пытаясь прийти в себя после неожиданного визита Аляски и Криса. В груди пульсировала глухая злость, смешанная с тревогой — словно во мне застряло что-то острое и я не могла его ни проглотить, ни выплюнуть. Пальцы сжали стакан с водой чуть сильнее, чем нужно. Я ждала. Не Криса, не Аляску. Я ждала тех, кто должен был появиться на этом пороге первыми. Моих.

Сначала в прихожей послышались быстрые шаги и радостный голос Феликса:

— Анжелика, у нас гости?! — раздался знакомый голос из прихожей. Бархатный, с лёгким акцентом.

— Скорее призраки! — отозвалась я.

— Господи, пахнет как в ресторане, — сказал второй голос, более уставший, с ноткой раздражённого шика. А это уже Хёнджин.

Голос Феликса издал радостный крик. Он увидел Аляску. Я слышала как они радостно беседуют. Он был как солнце, ворвавшееся в затянутое тучами утро. Мне было страшно выходить туда. Я боялась потерять контроль.

Но следом за ним на пороге появился Хёнджин. Тихо. Без слов. Он закрыл за собой дверь, и звук защёлки ударил по воздуху, как выстрел. Он прошёл мимо, будто не заметил ни Криса, ни Аляску, ни Феликса, ни меня. Напряжённый, собранный, отстранённый.

Он направился прямо ко мне, на кухню, не проронив ни слова. Я сразу поняла — он всё видел. Всё понял. Его лицо оставалось каменным, но плечи выдавали слишком многое. Он поставил пакеты на стол — аккуратно, слишком аккуратно, будто боялся, что любое резкое движение вызовет лавину внутри него.

— Хённи... — прошептала я, сделав шаг ближе.

Он не ответил. Просто встретился со мной взглядом на одно короткое мгновение — и в этих тёмных глазах было всё: страх, злость, разочарование и какая-то растерянность, граничащая с болью. Он отвернулся первым. Начал беззвучно разбирать пакеты. Как будто если занять руки, можно удержать внутри себя всё, что рвётся наружу.

Я не стала спрашивать, не стала давить. Просто стояла рядом. Бесконечно рядом. Потому что чувствовала, что ему это нужно даже больше, чем слова. Я обняла его со спины. Нам не нужны были слова, я хотела просто быть рядом с ним, поддержать его. Я вижу, что возвращение Аляски подбили его. Как и меня...

А за стеной раздавался смех, австралийцы с Аляской делились впечатлениями и новостями, в то время как мы с Хённи держались из последних сил.

Ужин прошел напряжено. От Хённи исходила тёмная аура, я чувствовала её и разделяла. Хоть и визуально излучала радость. Возвращение Аляски это событие для меня. Я рада её возвращению, но я боюсь, что она снова исчезнет. Я понимаю, что у неё есть свои причины, но я чувствую предательство от неё.

Когда за Аляской и Крисом закрылась дверь, в квартире повисла почти звенящая тишина. Только часы на стене тиканьем напоминали, что время идёт. Феликс вздохнул — не тяжело, скорее облегчённо. Он тут же встал со своего места, как будто хотел отвлечься, собрать посуду, заполнить чем-то пространство. Я сидела, сцепив пальцы в замок, и время от времени бросала взгляд на Хёнджина. Он молчал. Его взгляд был устремлён в одну точку на столе, губы плотно сжаты, руки лежали на коленях. Не дрожали. Но я видела, как внутри всё кипит.

Феликс всё же нарушил тишину первым, будто подталкивая нас:
— Ну, вечер прошёл лучше, чем я ожидал... хотя, если честно, это было странно.

Я ожидала, что Хёнджин отреагирует — как всегда, иронично или резко. Но он продолжал молчать. Я уже хотела что-то сказать, но в этот момент он поднял голову. Глаза были тёмные, уставшие, но теперь — решительные.

— Можно я просто скажу всё, как есть? — голос его был негромким, но в нём было то напряжение, что чувствуется перед бурей. Мы с Феликсом кивнули. Он продолжил:

— Я не доверяю ей. Ни на секунду. И не потому что у нас с ней какая-то личная история. Не потому что я злой или ревнивый. А потому что я знаю, что за ней всегда следуют последствия. Слова, поступки, разрушения. И... — он замялся, выдохнул и наконец посмотрел прямо на нас, — я боюсь, что она снова сломает всё.

Я почувствовала, как внутри сжимается что-то мягкое. Это был не страх — это была правда. Та, которую мы все чувствовали, но не говорили вслух.

Хёнджин продолжил:

— Мне не нужно твоё разрешение, Энни, или твоё, Ликс. Я просто хочу, чтобы вы знали, что я правда боюсь. Не за себя даже. Я боюсь потерять то, что мы так долго строили. То, во что я наконец начал верить. Нас. Эту связь. Эту — черт возьми — странную, но тёплую жизнь, которую мы создали.

Феликс подошёл к нему и, не говоря ни слова, положил ладонь на его плечо.
— Ты не потеряешь нас, — сказал он мягко. — Мы здесь. Вместе.

Я встала, обошла стол и села рядом с Хёнджином, обняв его за талию, уткнувшись в его плечо.
— Она не разрушит нас, если мы не позволим ей это сделать, — прошептала я. — Мы сильнее, чем это.

Он положил подбородок мне на макушку и наконец выдохнул — будто с его дыханием уходило напряжение, копившееся весь вечер.

И в этой тишине, где слышно было лишь дыхание и тиканье часов, снова наступил покой. Трое — всё ещё вместе. Всё ещё одно целое.

С возвращением Аляски моя жизнь словно рассыпалась на осколки, каждый из которых сиял то страхом, то нежностью, то тяжёлой, вязкой усталостью. Я не была готова. Ни к её глазам, в которых снова поселилась тень. Ни к тому, как легко я снова захотела её обнять. Ни к молчанию между нами, которое было не глухим, а почти пронзительным.

Первые дни после её появления в моей квартире я чувствовала, как будто кто-то поставил на паузу всю мою реальность — и просто наблюдал, сможет ли она треснуть под этим новым весом. Я старалась вести себя как обычно: работа, встречи, совместные вечера с Феликсом и Хёнджином... но внутри всё было не как раньше. Ни одного привычного чувства. Только вихрь. Тревога. И воспоминания, вытягивающие меня по ночам из сна.

Аляска изменилась. Не только внешне — в её походке всё ещё было что-то свободное, почти упрямо-парящее. Но внутри она стала тише. Сломаннее. Я видела, как она вслушивается в каждую мелочь. Как проверяет окна. Как старается держаться, и при этом изо всех сил прячет дрожь.

Мы поговорили впервые по-настоящему спустя три дня. Я поставила чай, села напротив неё за кухонный стол и просто смотрела, пока не сказала:

— Почему ты не сказала ничего тогда?

Она опустила глаза, тихо:

— Потому что мне казалось, ты не простишь. Потому что я не простила бы себе.

Я не знала, что ответить. Меня рвало изнутри от обиды. От любви. От того, что я всё это время пыталась жить дальше, а она... она просто исчезла. Оставила.

Но я не закричала. Не ушла. Не закрылась. Потому что её глаза — они были полны боли, как у раненого животного, которое давно перестало верить, что может быть спасено. А я всё ещё... всё ещё хотела быть ей домом.

Я узнала от Криса, Майка, Ликса, от самой Аляски — что её преследуют. Что её жизнь была в опасности. Что брат Лии, Марк, чуть не сломал её окончательно. Аляска сбежала не от нас. Она пыталась выжить. И я начала это понимать.

Феликс, Майк, Крис, я — все теперь были втянуты в эту историю. Парни собрались, словно настоящая команда, чтобы защитить её. И, по правде говоря, чтобы защитить и нас. Майк сидел за ноутбуками допоздна, копаясь в связях Марка. Ликс даже сказал однажды:

— Мы не дадим ему подойти ни к кому из нас. Ни на шаг.

И я поверила. Потому что впервые за долгое время я чувствовала, что не одна. Что есть плечи рядом. Что я защищена — не только телом, но и сердцем.

С Аляской мы начали сближаться. Не так, как раньше. Без наивной романтики и бесконечных разговоров до утра. Теперь было всё иначе. Осторожнее. Глубже. Когда она засыпала рядом со мной на диване — я чувствовала, как важно ей просто рядом быть. Когда она касалась моей руки — это было не жестом уверенности, а просьбой: «Не отпускай меня сейчас».

И я не отпускала.

Жизнь изменилась. Я больше не могла жить только для себя и наших с парнями отношений. Мне приходилось думать наперёд, быть сильной не только за себя. Но это не было тяжестью. Это было... взрослением.

Иногда я ловила себя на том, что боюсь. Что вернётся всё плохое. Что мы не справимся. Что Аляска снова исчезнет. Что кто-то пострадает.

Но чаще я думала: мы справимся. Потому что теперь у нас есть друг друга. Не в привычной форме. Не в понятных границах. Но по-настоящему.

Я снова любила Аляску. По-своему. Как частицу себя, которую когда-то потеряла.

И я всё так же любила Феликса. И Хёнджина. Без ревности. Без страха. Просто — любила. И я знала: как бы ни повернулась эта история, в этот раз я не сбегу.

После того как Марка наконец-то посадили, мы будто выдохнул. Жизнь снова начала приобретать очертания нормальности, хотя, если честно, нормальность для нас с Аляской всегда была чем-то странным, зыбким. Теперь, когда исчезла постоянная угроза, с неё ушло напряжение. И с меня тоже. Мы могли просто... быть.

Я не переехала к ним в домик, хоть Аляска и предлагала. Мне было важно сохранить своё пространство — мою квартиру, мои привычки, мою жизнь. Но я приезжала к ней часто. Слишком часто, если судить по тому, сколько чашек кофе мы успевали выпить за один день и сколько песен в её старом плейлисте прокручивались фоном наших разговоров.

Аляска снова научилась смеяться. Не так звонко и беззаботно, как раньше, но по-настоящему. Сначала немного неуверенно, будто проверяя, можно ли. А потом — свободно. Мы готовили ужин, смотрели странные фильмы, устраивали танцы посреди кухни. Она, как всегда, в огромной футболке и с растрёпанными волосами. Я — в её носках, которые почему-то всегда были удобнее моих.

Иногда по вечерам она смотрела в окно, и я знала, что в голове у неё Крис. Они не говорили об этом вслух, но всё было ясно. Я не спрашивала. Просто садилась рядом. Она клала голову мне на плечо, и мы молчали. Иногда тишина — это тоже язык любви.

Когда у ребят начался новый тур, мы обе почувствовали, как внутри что-то взволнованно сжалось. Я переживала за Феликса и Хёнджина. Аляска — за Криса. Но вместо того чтобы сидеть и терзать себя тревогой, мы решили поехать на концерт в Чикаго. Не ради галочки. А ради себя.

Путь до Чикаго был забавным: плейлисты, от которых мы орали в голос, кофе из заправки, слишком много сладостей и слишком громкие разговоры о совершенно дурацких вещах. Это был тот самый road trip, который мы давно заслужили. Дорога лечила нас — открывала новые горизонты, склеивала старые трещины.

В день концерта мы стояли за кулисами. Аляска была в тёмной бейсболке и с нейтральным макияжем, но я знала — ей страшно. Сцена, свет, люди... Это всё снова было частью нашей жизни. Но на этот раз — без страха.

Когда детишки вышли — сердце заколотилось. Я всматривалась в лица — в знакомые движения Феликса, в энергетику Хёнджина, в сосредоточенность Криса. Это было странно: видеть своих любимых людей не только через призму близости, но и через масштаб — они принадлежали этому миру, этим людям в зале. И я гордилась ими. Бесконечно.

После концерта мы не сразу бросились к ним. Мы ждали. Дали им передохнуть. Я помню, как Феликс увидел меня и просто обнял. Молча. Так крепко, что я почти заплакала. Потом подошёл Хёнджин, с этим чуть виноватым, но тёплым взглядом. А Аляска... она была в объятиях своего парня. С возвращением Аляски, Крис не отпускает её из объятий, будто боится снова потерять её. Он защищает её от этого жестокого мира. Он её зона безопасности. Я Рада это видеть. Моя девочка в безопасности. Крис изменился, иногда меня тошнит от его милоты и заботы, но если она с ним счастлива, я не в праве осуждать этот союз.

Той ночью мы все были в одном городе. Не под одной крышей, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга. И я поняла: мы выбрались. Сквозь ужас, разлуку, страх, вину. И теперь у нас снова есть шанс — жить.

Париж встретил нас мягким дождём и золотыми отблесками фонарей на мокром булыжнике. Было что-то очень символичное в том, что именно сюда мы решили вырваться на пару дней. Почти спонтанно. Почти не думая. Но именно здесь — в этом городе красоты, потерь, любви и памяти — мы все нуждались в передышке.

Майк сопровождал нас, как всегда молчаливый и надёжный. Я видела, как он наблюдает за Аляской: не как телохранитель, а как кто-то, кто действительно заботится. Он знал, что поездка для неё — не просто отдых. Аляска шла по Парижу будто сквозь слои себя: сегодняшняя — сильная, уязвимая, выжившая. И та — из прошлого, которую она оставила за границей своих шрамов.

С Крисом они почти не говорили при нас, но было видно: они лечат друг друга тишиной, прикосновениями, короткими взглядами. Крис был спокоен. Спокойнее, чем я видела его когда-либо. Он будто держал в руках не просто Аляску, а её страхи, её нервы, её хрупкость. И она, впервые за долгое время, позволяла это.

А у меня были мои мальчики. Мы с Феликсом и Хёнджином выбрались в Париж как в маленький побег от мира — от сцены, от камер, от напряжения, накопленного за тур. Мы бродили по улицам, ели круассаны, пили кофе на террасах, обсуждали всё и ничего. Они держали меня между собой, как будто я была их центром. И я чувствовала — впервые за долгое время — что могу быть собой, не притворяясь сильной, не скрывая усталость. Они просто любили меня — такой, какой я была.

После концерта, мы поехали на кладбище Пер-Лашез. Мы втроём. Я, Ликс и Хёнджин. Майк остался с Аляской и Крисом — это была их часть пути. А у нас была своя.

Парижское небо в тот вечер было серым, но воздух — удивительно чистым. Мы шли между могилами, читали имена, слушали, как ветер шуршит листвой. Там было спокойно. Почти медитативно. И, в то же время, как-то больно.

— Знаете, — сказала я, останавливаясь у могилы, покрытой мозаикой. — Мне иногда кажется, что всё, что мы пережили, — будто несколько жизней, уложенных в одну. Как будто я умерла и родилась заново. Несколько раз.

Феликс взял меня за руку. Его ладонь была тёплой и крепкой.

— Мы все, Энни. Каждый по-своему.

Хёнджин молчал. Он смотрел вдаль, на старые склепы, словно видел там что-то своё. Потом повернулся ко мне, к Ликсу, и тихо сказал:

— Но мы теперь вместе. И это не смерть. Это жизнь. Мы стоим здесь — дышим. Любим.

И в этот момент — между могильными плитами, в тихом шорохе деревьев, с их руками в моих — я поняла: мы выжили. Не только буквально, но и душами. Мы сохранили что-то настоящее.

Эти выходные были важны. Для всех нас. И Париж стал не только городом встреч, но и городом прощаний. С болью. С прошлым. С одиночеством. И, может быть, городом, где мы — по-настоящему — начали жить заново.