Первый снег.
Прошло уже много времени с возвращения в Дом, а я все равно не могу найти себе объяснения, почему так поступили, когда мне было 13. Ее же можно было спасти... Но ведь уже поздно, очень поздно. Нужно было спасаться раньше, а не думать лишь о себе. Если бы не я, Альбиноска была бы жива.
***
Интермедия.
Щепка и Лось сидели в учительской, когда к ним в комнату ввалилась черноволосая девочка с заплаканными глазами, и дрожащими руками. Она долго пыталось успокоиться и объяснить, что произошло, но поняв, что не может щелкнула пальцем и погрузила всех с состояние сна. Они увидели все события.
Девочки бегали по траве и кричали, смеясь и резвясь. Играли у реки и кидали в нее камни, наблюдая за погружающимся на дно камушком. Альбиноска сидела на мосту, разглядывая дно, и дотрагиваясь кончиками пальцев на ногах до воды. Услышав крик младшей сестры она обернулась, но никого не увидела, а крик продолжал доноситься откуда-то снизу, она подошла к обрыву, увидев тело Тени быстро метнулась в сторону Дома, но нога соскользнула и она с протяжным воплем полетела вниз. Тело с глухим звуком упало приземляясь на камни. Лезвие подбежала к обрыву, аккуратно смотря вниз, и тут же возвратилась в Дом.
— Господи, Лось быстрее! — парни подорвались с места и побежали к обрыву, аккуратно спускаясь по лестнице вниз. Лезвие осталась стоять сверху, наблюдая, как два старшеклассника тащили на руках два тела ее сестер. — Нет смысла спасать Альбину, мы здесь уже ничем не поможем. — Щепка положил тело старшей на песок, одним движением ладони закрывая ей глаза.
— В смысле нет смысла? Почему? Спаси ее! — кричит Лезвие, кутаясь в свою кофту. Слезы сдавливали ребра, не давая вздохнуть. Она задыхается и плачет, падая перед бездыханным телом на колени.
Лось уносит Тень в лазарет, за ним тут же появляется Лезвие, и понимает, что ей здесь не место и она только мешает, вернулась в комнату.
***
Чувство вины давило, но я сопротивлялась. И у меня вышло забыть об этом чувстве. Сидя на столе, придерживая Слепого за плечи. Табаки рассказывал свои истории, которые на удивление были очень интересными. Слушать его было в одно удовольствие, поэтому мы сидели и выслушивали его будто он диктор детских книг. Вскоре каждому надоело, и все легли по кроватям, выжидая наступление позднего вечера. Всем не спалось, будто день длиться ну слишком долго. Поэтому я встала, рывком стянула с крючка куртку, и вышла на балкон лестничной клетки. Вытащив новую пачку сигарет, отданную мне Лосем, я облокотилась на железные перила локтями, поджигая сигарету.
Я вслушивалась в голоса и звуки наружности, что была одновременно так близко, и так запредельно далеко. Удивительно, но я даже умудрилась услышать поезд, который явно вез людишек на Юг, или еще чего лучше. Я докурив сигарету до фильтра, щелчком пальца выкинула его с балкона. Перекинувшись спиной на половину через перила, я невольно и очень тихо начала петь.
— Бесконечно длинная холодная зима. Я просто хочу заново почувствовать себя, снова острые осколки прячу руки по локоть, чтобы почувствовать хоть что-то в этом чертовом холоде. В этом гребанном городе ничего не изменится, я теряю в отражениях себя! — я вздрагиваю когда до моего плеча кто-то дотрагивается. Я уставилась на Вестника, у которого волосы были забраны в хвостик, а передние пряди чуть выбивались из него. Идеальное лицо и ярко-голубые глаза цвета метамфетамина.
— Ты очень красиво поешь, но не советую так лежать на перилах, упасть можно. Может сходим куда нибудь, мне скучно, — цедит мальчик, теребя свою кофту снизу. Я беру мальчишку за руку, и иду к выходу на крышу.
Залезая на крышу, я подошла к самому краю, выставила ногу вперед, но задыхаясь от смеха, отошла назад. Беловолосый же, ходил взад-вперед по крыше, смотря себе под ноги.
— Снег! Снег идет! — надрываясь кричу я падая на спину. Ловлю руками снежинки, и улыбаюсь до ушей.
— Красиво... — шепотом говорит Вестник, смотря на меня с высоты своего роста.
***
Прильнув к стене, я зрячими пальцами разглядывал рисунки. Бегающие буквы, видимо их выводил Табаки. Огромный рисунок лося, я попытался дойти руками до конца рисунка, но он был значительно выше чем я. Пора бы заканчивать страдать херней и пойти посидеть с любимым человеком. Но нет же, я решил снова исследовать стены.
Инструкция о передвижении колясника
Пункт 29
В некоторых случаях перемещение на
подоконник может осуществляться с
помощью напарника, находящегося на
подоконнике. Это существенно облегчает
задачу перемещаемого. Рекомендация по
тех. безопастности: вес напарника
должен превышать вес поднимаемого.
«Блюм». № 18.
«РЕЦЕПТЫ ОТ ШАКАЛА»
— Зачем мне об знать, я ведь не колясник, — шипит он, отдергивая руку от стены.
— Слеп, я им была, не забывай, — звучит эхом знакомый голосок, и я оборачиваюсь, никого нет, это странно, ведь я слышал! — Меня нет, я лишь у тебя в голове.
Слепой вскакивает с кровати, и садиться на ней, тяжело дыша. Я дотрагиваюсь до его спины, поглаживая и успокаивая. Он запускает длинные пальцы в свои волосы, продолжая тяжело дышать. Его грудь вздымается от каждого вздоха, и я сажусь к нему, обнимая за спину. Парень разрыворачиваеься ко мне лицом, и смотрит в пустоту передо мной.
— Я знаю что ты никуда не уйдешь, но останься сейчас рядом. Я хочу засыпать в твоих объятиях, — почти выдавливает из себя Слепой, и ложиться на кровать. Я придвигаюсь ближе, обволакивая парня руками.
— Я же знаю, что ты хочешь уйти в коридор, — вырывается из моих уст, и я замолкаю. Слепой слезает с кровати и тащит меня за собой.
Слепой проноситься по коридорам холодным ветром, не задевая стен, и даже чуткие крысы не замечают его, пока он не оказывается совсем близко. Он вдыхает запах сырости, разъедающий штукатурку, и запах обителей Дома, въевшейся в ветхий паркет. Заслышав шаги, замирает и ждет, пока ночной путник пройдет мимо — как крупное животное в зарослях, треща половицами и натыкаясь на урны. Потом продолжает свой путь — еще более осторожный и внимательный, чем прежде, потому что разгуливающие по ночам опасны своими страхами и секретами. Он проходит к одной из спален. Под надписью, нацарапанной ножом, зрячие пальцы нащупывают трещину. Он прижимается к ней щекой. Так слышно даже дыхание и скрип пружин, когда спящие ворочаются во сне. Тут все спят. Миновав пустые комнаты, Слепой подходит к следующей стене. Здесь есть место, где обрушился пласт штукатурки. И здесь не спят. Слепой слушает долго, больше следит за интонациями, чем за словами. Через равные промежутки времени отворачивается, ловит внешние звуки и, успокоенный, опять приникает к стене.
Слепого кто-то хватает за руку, и в темноте я разглядываю Ральфа. Он ведет его в свой кабинет, и усаживает на диван. Чувствуется зловещее напряжение, которое нарастает с каждой секундой. Я сдавленно выдыхаю, переминаясь в проходе, убеждаясь что меня не видно. Разговор длился уже тридцать чертовых минут.
А запах леса манил, и я хотела это прекратить, но оно само не закончится. Не заканчивается и бессмысленный разговор, в котором у каждого своя правда. И у него, и у трехпалого Ральфа.
— Ты слышишь меня?
Он слышит. Утекающие в землю ручьи. Тающих птиц и лягушек. Уходящие деревья. И ему грустно.
— Ты не тронешь их и пальцем. Или в два счета вылетаешь из Дома к чертовой матери! Ты понял? Я лично об этом позабочусь!
Слепой улыбается. Ральф не знает, что, кроме Дома ничего нет. Куда отсюда можно вылететь?
— Я знаю, что Помпея убил ты. И детектор об этом узнает.
Должно быть, так написано в бумажке, которую Р Первый держит в кулаке. Скомканный шепот стукача? Крик Рыжего, вспугнувшего его сон в Самую Длинную Ночь... Запах крови и сломанной двери. Он вдруг вспоминает, кого должен был найти. Толстого. Трещина закрывается. В Дом рвется ветер. Там, снаружи, холод и снег.
— Перестань усмехаться! — Руки Ральфа встряхивают его неожиданно сильно. Были какие-то слова, он должен был их произнести. Но слов нет.
— У меня нет для тебя нужных слов, Р Первый, — говорит Слепой. — Не сегодня ночью.
Опасность дышит на него. Он ничего не может объяснить. Он живет по Законам. Так, как желает Дом, желания которого он угадывает. Он слышит их, когда другие не слышат. Как было с Помпеем.
— Ты лаешь на ветер, Ральф, — говорит он. — Все будет так, как должно быть.
— Ах ты, щенок! — воздух вокруг густеет, зарастая клочьями ваты. Желудок Слепого наполняется стеклами. Они бьются со звоном и колют его изнутри.
Я подбегаю к парню, и выхватываю слабое тело из рук Ральфа. Поворачиваюсь и смотрю на воспитателя, который явно понял, что натворил. Но не отходит, я смотрю прямо в лицо Слепого, убирая волосы которые спадали на глаза. Оставив парня сидеть согнувшись, я подошла к Р Первому, и выставляю вперед руку.
— Закликаю страх твой, мне не знать, но ты знаешь свой, умрешь и воскреснешь, да будет так, — шепчу я неразборчиво, и Ральф сразу погружается в сон. Корчится он боли и страха, падает и пытается встать, он плачет и кричит, просит остановиться. Но моя рука продолжает висеть над его головой, пока я не устаю и не опускаю руку.
Воспитатель выгибается и садиться в кресло, пытаясь отдышаться. Я мерзко улыбнулась, взяла Слепого за руку, и вывела из кабинета. Я шла быстро, а белоглазый то и дело спотыкался и переодически падал, не в состоянии подстраиваться под темп. Я остановилась и повернулась к парню, повторяя действие с волосами.
— Что с тобой происходит, Слеп? — спрашиваю я озадаченно смотря на безликое лицо. Белое словно неживое и очень холодное. Такое холодное, что создавалось впечатление, что я прикасаюсь к трупу. Его потряхивало, и я отошла с ним на ближайший диванчик.
— Я не знаю, изнанка окружает меня, и мне невыносимо, я не хочу именно сейчас туда возвращаться. Два раза входить в нее нельзя, это же опасно! — доказывает он мне, глядя в глаза, удивительно, но он смотрел прямо в них. Он говорит мне это, будто я не являюсь вовсе Ходоком, я опустила взгляд. Я приобнимаю Слепого, на что он меня притягивает меня ближе, и еле заметно сжимает.
Холод летал по телу, по моим почти голым ногам. Но я ясно понимала, что сейчас не лучшее время идти в комнату. Ведь Слепой спит прямо на мне, обнимая. Но проснувшись он тянет меня в комнату четвертой, и я вижу греющую душу картину, все лежат на полу укутавшись до головы в пледы, и спят. Мы легли рядом свернувшись, и засыпая. Я лежала кутаясь в краешек своего одеяла, и мне было хорошо. Я стала частью чего-то большого, многоногого и многорукого, теплого и болтливого. Я стала хвостом или рукой, а может даже костью, при каждом движении кружилась голова и все равно давно уже мне было комфортно прямо тут.