Глава 21
Мы прилетели домой в Сеул в тишине. После криков фанатов, шумных сцен, адреналина — всё кажется глухим. Город такой же живой, но внутри меня — только гул пустоты. Это всегда так после тура. Возвращаешься другим, а всё вокруг вроде бы на месте. Только ты уже не тот.
Я снова в квартире, где пахнет Аляской. Кокосом, ванилью, кофе и её голосом, который мягко говорит:
— Тебе не обязательно всё нести одному.
А я не знаю, как иначе.
Мы завтракаем вместе — редкость в последнее время. Она делает яйца с авокадо, говорит, что научилась это у Майка. Я не слышу половины её слов. Смотрю, как она двигается. Как касается посуды. Как улыбается в никуда, когда думает о чём-то хорошем.
И чувствую в груди что-то невероятное: Я дома. Здесь. С ней.
Но день снова уходит в репетиции, совещания, встречи с менеджерами. Нам объявили о скором камбэке. Я должен быть в форме. Должен делать, должен вести.
Я прихожу домой под вечер и нахожу Аляску спящей на диване. Чёрный кот Анжелики (она оставила его у нас на пару дней) свернулся рядом. Ютуб на ноутбуке работает фоном. Я сажусь рядом и тихо прикасаюсь к её волосам. Мой голос шепчет:
— Прости, что меня так мало.
В июне я снова учусь быть с ней, не теряя себя. Учусь доверять, не контролируя. Иногда мне кажется, что если я отпущу всё, всё рухнет. Но Аляска — моя земля под ногами. Мой маяк.
Начался мировой тур. Америка. В каждом городе — сцена, свет, тысячи криков.
В каждом дне — четыре часа сна, три переезда, один шанс ошибиться.
Я выхожу на сцену с улыбкой. Фанаты не должны видеть усталость. Они верят в нас. Мы обязаны сиять. Но иногда я стою за кулисами, глядя на экран, и думаю:
«Почему я снова здесь, а она — где-то там?»
Аляска пишет каждый день. Присылает фото своего завтрака. Фото с Анжеликой, Майком. Она рядом — как может. И я чувствую, что она держит меня на плаву даже через океан.
Феликс видит, как я устаю. Он подходит, молча кладёт ладонь мне на плечо.
— Всё ок? — спрашивает он.
— Да. — вру я.
Он кивает, но я знаю — он понял. Я записываю песню в отеле. О любви, которая умеет ждать. О голосе, который не отпускает. О девушке, чьё имя звучит в каждой моей ноте. А ещё в этом месяце мы с Майком тайно обсуждаем, что происходит с братом Лии. Мы следим. Собираем.Я живу между двумя реальностями — сценой и страхом. Но сцена — безопаснее.
Моё любимое трио из Сеула, приехали в Чикаго. Я увидел её глаза в толпе фанатов. Она держала огромный плакат с надписью: "Ты мой любимый овощ". На плакате нарисована мультяшная кочерыжка. Меня это порадовало, я рассмеялся на сцене.
Анжелика тоже скучает по парням, когда мы в туре. Девчонки выбрались с работ, чтобы провести два дня в Чикаго. Аляска любила этот город, хоть и была в нём в первый раз.
Один день. Всего один день в Чикаго — и мне хотелось, чтобы он не заканчивался.
Мы проснулись рано. Я не хотел терять ни минуты. Пока Аляска спала, я смотрел на неё, будто хотел запомнить каждую черту заново. Слегка растрепанные волосы, спокойное дыхание, тепло её ладоней под моими. Мир казался тихим, впервые за долгое время.
Мы позавтракали в номере — вафли, ягоды, карамельный латте. Я ел одной рукой, потому что вторую держала она. Мелочь, но это приносило странное спокойствие. Привычка. Нужда. Привязанность. Любовь.
Позже — побег в город. Кепки, очки, капюшоны, нелепые наряды, не свойственные нам. Мы оделись как парочка пенсионеров. Я не айдол — я просто парень, который влюблён. Аляска смеялась, когда ветер с озера растрепал мои волосы. Её смех — лучшее, что я слышал за весь тур.
Мы шли вдоль озера Мичиган, держась за руки, болтая о всякой ерунде. Я даже не вспомнил, что у меня тысячи фанатов и концерты. Там, в этой прогулке, я был просто Крис. Просто её Крис.
Зашли в маленькую кофейню. Деревянный столик у окна, два стакана кофе, её колени прижаты к моим. Мы не говорили о громком. Мы просто дышали. Было много тишины. Но в этой тишине я слышал всё: как она скучала, как ей тяжело было ждать, как она всё равно рядом.
Перед закатом я повёл её в Willis Tower. Подъём на крышу — и город внизу за стеклом. Она прижалась ко мне, глядя вниз. Я не смотрел на Чикаго. Я смотрел на неё. Молча. Внутри сжималось всё от того, как сильно я её люблю. И как всё может быть хрупким.
Один день — и будто целая жизнь. Я поцеловал её в висок и прошептал:
— Спасибо, что приехала.
— Я бы всегда приезжала к тебе. Только зови.
Мы увиделись через месяц уже в Париже. В городе любви. Пока Анжелика со своими парнями пробиралась ночью на кладбище Пер Лашез, я был с Аляской. Одна ночь в Париже. Ускользающее мгновение, будто сон наяву. Мы использовали это время как могли.
После концерта я не стал задерживаться в зале — переоделся быстрее всех, выскользнул из коридора с капюшоном на голове. Майк встретил меня у служебного выхода.
— Она ждёт, — только и сказал.
Я почувствовал, как сжимается сердце. И тут же начинает биться быстрее.
Мы сняли крошечную квартиру на чердаке, с видом на крыши и Эйфелеву башню, которую видно было из узкого балкона. Там, на парижском ветру, Аляска стояла босиком, завернувшись в плед. Свет фонарей отражался в её глазах.
— Привет, — тихо сказал я, подойдя сзади.
— Ты пахнешь сценой, — ответила она, не оборачиваясь.
— А ты — домом.
Она повернулась, и я поцеловал её. Долго. С жадностью. С тоской всех ночей, что мы были врозь. Мы не шли по улицам Парижа, не катались по Сене — у нас не было времени. Но нам и не нужно было. Вся романтика этого города была внутри: в её пальцах, зарывающихся в мой воротник, в её шёпоте на ухо, в том, как она смеялась, когда я пытался приготовить чай на старой французской плитке.
Мы танцевали под музыку из телефона, босиком по деревянному полу. Я прижимал её к себе, пока наши тени скользили по стенам. Мы говорили о будущем. О том, где встретимся снова. О детях, о доме, где будет запах кофе и краски. Она рассказывала, как скучает по рисованию, а я слушал, впитывая каждый звук её голоса.
Ночь длилась слишком коротко. Но была наполнена теплом, будто парижские огни горели только для нас. Перед самым рассветом она заснула у меня на груди, а я смотрел в потолок, слушал её дыхание и думал, что пусть у меня заберут всё — только бы не это. Не её. Не нас.
Мы вернулись в Корею. Камбэк близко.
Альбом почти готов. Я не сплю ночами — миксую вокалы, правлю треки, танцую по восемь часов в день. И всё это время думаю: не потеряй снова. Не потеряй её. Себя. Команду.
Аляска рядом. Она тише, чем обычно. Наверное, чувствует, как я закрылся. Она приходит в студию, приносит мне еду. Садится в угол, не мешает. Иногда просто кладёт свою ладонь на мою ногу, когда я пишу. И мне становится легче. Иногда мы едем вместе домой под утро. Молча. Уставшие. Она держит меня за запястье — как будто боится, что исчезну.
Однажды я прихожу домой, а она ждёт меня с горящими свечами и крошечным пирогом.
— Просто потому что ты есть, — говорит она.
И я плачу. Не от грусти. От того, что кто-то всё ещё видит меня, настоящего.
Три месяца прошли в вихре. Но в этом вихре я нашёл главное. Я научился любить и быть любимым. Не только через прикосновения, но и через молчание.
Через сообщения на бегу. Через заботу в усталых глазах. Я научился быть лидером, не забывая, что я — просто человек. С болью. С памятью. С надеждой. И я знаю, что какой бы ни был следующий шаг — я не один.
Иногда, когда всё затихает — после концерта, после интервью, после тысяч вспышек камер и выкриков из толпы — я остаюсь один на один со своей тишиной. И она давит.
Не шумом, не одиночеством — а воспоминаниями.
Я сижу в гостиничном номере. Огромная кровать, мягкий свет. Тишина — редкость в моей жизни. И в этой тишине я чувствую, как с меня словно спадает маска, под которой я провёл весь день. Лидер. Уверенный. Улыбающийся. Собранный. Айдол. Но под ней — просто я. Уставший, чувствующий, любящий.
Я думаю об Аляске. О том, как она смеётся, когда я корчу рожи. Как смотрит, будто видит меня насквозь. Как молчит — и этим говорит больше, чем я успеваю осознать. Она стала моим спасением. В мире, где ты обязан быть идеальным, она позволила мне быть просто Крисом. Просто мужчиной, у которого дрожат пальцы после сцены и замирает сердце, когда она касается моей руки.
Любовь к ней — это не вспышка. Это костёр, который я берегу в себе. Который греет меня в аэропортах, на репетициях, в перелётах между странами. Но и боль эта любовь несёт. Потому что каждый раз, когда мы прощаемся, я не знаю — когда снова смогу обнять её. Айдолы не принадлежат себе. Айдолы — это бренд. Лицо. График. Образ.
И всё же, несмотря на боль, на разлуку, на страх — я не отпускаю. Потому что она — мой дом. И группа — мой дом тоже. Моя семья.
Я люблю этих ребят.
Феликса — с его мягкостью, добром и верой в лучшее.
Хёнджина — упрямого, страстного, сложного.
Минхо — холодного снаружи, но невероятно надёжного внутри.
Хана — огонька, без которого день сереет.
Сынмина — дерзкого, умного, острого на язык.
Чанбина — грозного на вид, но с сердцем из золота.
Чонина — самого младшего, но часто самого мудрого.
Это не просто коллеги. Это мои братья. Мы росли вместе. Падали. Поднимались. Выживали.
Но мы все платим цену. Жизнь айдола — это вечная гонка. Недосып, переезды, боль в теле, которая уже не уходит. Маски, которые ты надеваешь, даже когда внутри пусто. И постоянный страх: сделать не то движение, сказать не то слово — и потерять всё. Ты привыкаешь к аплодисментам. Но не к одиночеству за кулисами. Ты привыкаешь к свету рампы. Но не к тени, в которую погружаешься, когда гаснут софиты.
Я скучаю по дому. Не по месту. По ощущениям.
По утрам с запахом кофе. По её ногам, перекинутым через мои, когда мы ленимся вставать. По нормальной жизни, где можно не быть идеальным. Где не надо улыбаться, когда хочется кричать. Где любовь — не риск, а норма.
Но я выбираю эту жизнь. Потому что сцена — это тоже часть меня. Потому что каждый раз, когда я выхожу к фанатам, я чувствую, что не зря дышу. Потому что, несмотря на всё, я верю: любовь и музыка — это те вещи, которые спасают. Меня спасла любовь к Аляске. И любовь к этим людям, что зовутся Stray Kids. И, наверное, пока я помню об этом — я не потеряю себя.