Глава 12
Блондинистые локоны развевались на ветру. На ней была та самая толстовка, которую я когда-то купил ей перед её приездом в Корею. Сейчас она была другой: волосы — короткие, светлые, лицо открытое, без маски. Только уголки глаз сияли от закатного солнца, усыпанные блёстками — и в этом блеске я вдруг понял, что сердце моё... остановилось. На секунду. Или навсегда.
Передо мной стояла Аляска Вельфен. Моё солнце. Моя боль. Моё проклятое спасение.
— Я знала, что ты придёшь, — сказала она. Тихо. Почти с извинением. Но с теплотой, от которой у меня задрожали пальцы.
— Я... я не верю глазам. — Я сделал шаг к ней, едва удерживаясь, чтобы не броситься. — Это правда, ты?
— Ты думал, меня убили? — Она усмехнулась. — Так просто им это не сделать.
Я не ответил. Просто обнял её. Словно за эти полгода во мне копилось цунами, и только сейчас я позволил себе отпустить его. Я вжался в неё, как будто боялся, что ветер унесёт. Как будто она снова исчезнет, если я моргну.
— Крис... мне больно, — прошептала она, хрипло.
— Прости. — Я ослабил объятие, но не отпустил. — Я просто... я, правда, не верю, что ты здесь. Что ты настоящая.
— Я тоже рада тебя видеть. Ты не представляешь, сколько сил и... денег стоила мне эта встреча.
— Можно было просто написать мне, — попытался я улыбнуться сквозь дрожь.
— Да, можно. Но тогда не было бы такого эффекта. — Она наклонилась ближе, голос стал ниже. — Как говорил Минхо: "Surprise!"
— Ну да, ещё какой. У меня день рождения?
— Скорее у меня праздник. Ты передо мной и это будто сон.
— У меня столько вопросов... Я не знаю, с чего начать.
— А в этот раз — я хочу спрашивать. — Она указала на букет. — Сколько тут лилий?
— Тринадцать.
— Кристофер Бан, клянетесь ли вы говорить правду, всю правду и только правду?
— Торжественно клянусь.
— Хорошо. Первый вопрос: как ты узнал, что это я?
— Сначала — по духам. Потом — по глазам. Я узнаю твои глаза среди миллиона. А ещё... на маске, вот тут, — я коснулся её щеки, — было солнце. Ты хотела, чтобы я тебя узнал.
— Это правда. — Её голос дрогнул. — Как ты себя чувствовал?
— Сейчас? Я счастлив.
— А до этого?
Я сжал кулаки.
— Ты всех напугала. Анжелика знает, что ты в Австралии?
— Никто не знает. Может, Майк и засёк. Я боюсь её... гнева.
— Почему ты сбежала?
Она опустила глаза. Голос стал тише, но острее.
— Я... не выдержала. Всё вокруг начало давить. Гром, свет, ты... Я резала себя, Крис. И, как ты знаешь, довольно успешно. Меня спасли. Я вернулась в Россию. Легла в диспансер. Там... было странно. Природа, тишина, терапия. Медикаменты. И рисование на стекле. Я долго пыталась заново собрать себя. Починить голову.
— Ты сводила меня с ума. Я не знал, где ты. Я приехал в больницу — тебя нет. Как можно выписать человека, который лежал в коме? Я думал, ты умерла. Я...
— Прости.
— Нет, я должен просить прощения. За то, что не защитил. Опять. Я гонялся за призраком. А призраки гнались за мной.
Между нами повисла пауза.
— Что произошло в России пять лет назад?
Я замер.
— Я не хочу об этом говорить.
— Это угрожает моей жизни. Я должна знать.
Долгое молчание.
— Мы познакомились с девушкой из влиятельной семьи. Она умерла. Уджин не выдержал — ушёл. Её семья винила нас. Меня. Я боялся, что они решили отомстить, убив тебя.
— Что, русская мафия?
— Примерно. Только хуже — они с улыбками. Я видел, как они умирают. Я был на их похоронах.
— Ты пугаешь меня, Крис.
— А ты всё ещё любишь меня?
— Не избавишься. Я с тобой. До конца.
— Почему ты был в России?
— Я навещал её могилу. Глупо, наверное.
— Как она умерла?
— Она не справилась с болью. Слишком чувствительная. Мир сломал её. Как почти сломал тебя. Как чуть не сломал меня.
— У тебя какой-то фетиш на сумасшедших?
— Я люблю сумасшедших. Потому что они чувствуют глубже.
— Кристофер Чан Бан, ты защитишь меня от этого гнилого мира?
— Я убью за тебя, Аляска Вельфен.
Она не ответила. Просто наклонилась и поцеловала меня. И всё рухнуло — стены, страхи, расстояния. Мир замер. Её губы пахли лилиями и свободой. Её дыхание вернуло меня к жизни. Моя рука утонула в её светлых волосах. Она теперь моя, а я её. Больше не будет ни сцены, ни масок, ни прошлых теней. Только мы.
Если придётся сбежать — я сбегу с ней. Куда угодно. В пустоту, в леса, в заброшенные станции. Неважно. Есть только Кристофер Бан и Аляска Вельфен. Навсегда.
Мы провели вечер на той же заброшенной пристани, пока небо не стало тёмно-синим, как чернила, разлитые по стеклу. Где-то вдалеке кричала птица, вода лениво плескалась о гнилые доски. Мы никуда не спешили. Времени не существовало. Больше не существовало ничего, кроме её руки в моей ладони.
Потом мы просто пошли. Медленно, не зная, куда. Нашли старый мотель у трассы — с облезлыми шторами, тусклым светом и постелью, пахнущей лавандой и чужими снам. Мы не занимались любовью. Мы просто легли рядом — в одежде, лицом к лицу, под одним покрывалом. Говорили. Бесконечно. Так, будто шёпотом зашивали разрывы, которые мир успел оставить на нас за эти полгода.
— Знаешь, — сказала Аляска, глядя в потолок, — я рисовала тебя. На дереве. Акрилом. У тебя были крылья. И в руках — радио.
— Радио?
— Ты транслировал любовь на весь мир. Но тебя никто не слушал. Только я. И то — из леса.
Я усмехнулся. Её образы были всегда странными, но точными.
— Я пел для тебя на каждом концерте, — сказал я. — Просто хотелось, чтобы ты где-то услышала.
— Я слышала, — прошептала она. — Не переставала слушать ваши песни. Следить за вами. Каждый раз, когда у меня была возможность получить телефон, я узнавала о группе.
Она перевернулась ко мне. Глаза — как два тлеющих уголька.
— А ты? Чем жил?
Я задумался.
— Я был как робот. Тур, студия, интервью, снова тур. Смеялся в камеру, а потом ехал в гримёрке в угол, выключал свет и сидел молча. Иногда рыдал. Иногда просто — не чувствовал ничего. Только усталость и злость.
Мы замолчали. Я потянулся и провёл пальцем по её щеке, по ключице. Она закрыла глаза, будто прикосновение обжигало.
— Мне снится, как ты снова исчезаешь, — признался я.
— Я не исчезну. Я с тобой.
— Навсегда?
— Пока ты будешь слушать.
— Я всегда слушаю.
Мы смеялись, вспоминали глупости: как встретились в первый раз, как она скрывала, что узнала меня, а я чувствовал, что между нами есть связь. Как провели ночь в номере отеля в России. Ту ночь, похожую на эту. Тихую. Спокойную.
В три утра она уснула, положив голову мне на грудь. Я гладил её волосы — короткие, шёлковые, пахнущие морем. За окном свистел ветер, в стену бился рекламный щит, но здесь, в этой комнате, было удивительно тихо.
Я боялся заснуть. Боялся проснуться — и снова оказаться один. Но она шевельнулась, что-то прошептала во сне, и я услышал своё имя. Тихо, как молитву. И понял — теперь я не один. Теперь мы — снова мы.
Следующее утро было похоже на дыхание после долгого подводного плавания. Я проснулся первым — и просто лежал, разглядывая её лицо, уткнувшееся в мою грудь, слушая, как медленно и спокойно она дышит. Аляска была тёплой, живой, рядом. И это было единственным, что имело значение.
Мы не говорили ничего до самого выезда. Только улыбались. Смотрели друг на друга — как дети, которые нашли потерянную игрушку. Машина была старая, взятая в аренду за наличные, с пыльным салоном и хриплым радио, которое ловило только какую-то мексиканскую рок-станцию. И это было идеально.
— Хочешь к океану? — спросил я, когда мы выехали за пределы Мехико.
— Всегда, — ответила она, глядя в окно. — Там, где нет людей. Где только ты, я и ветер.
Мы ехали молча, почти три часа, по извилистым дорогам, вдоль холмов, сквозь сухие деревья и забытые деревушки. В какой-то момент она положила ноги мне на колени, обмотала вокруг пальца прядь волос и начала напевать — русскую песню. Про молодость и свободу. Я не понимал слов, но понимал каждую эмоцию.
Когда океан показался на горизонте, сердце забилось быстрее. Он был другим — диким, серо-синим, шумным. Волны били о берег, как будто хотели стереть с него всё человеческое. Мы нашли маленький, пустынный пляж. Ни кафе, ни лежаков. Только песок, камни и солёный ветер.
Аляска выскочила из машины первой. Подбежала к воде, не разуваясь, и закричала что-то на русском, раскинув руки. Я шёл за ней, наблюдая, как её волосы взмываются к небу, как она кружится, смеётся — свободная, настоящая.
— Ты идёшь? — обернулась она.
— Я иду, Аляска.
Мы сняли обувь, закатали штаны и долго шли вдоль берега. Разговаривали о глупостях: какое мороженое вкуснее, кто из нас первый уснул, как она однажды вылила на меня кофе в аэропорту. А потом — вдруг замолкали, просто держались за руки и смотрели, как солнце растворяется в волнах.
Я собрал из тёмных камней на песке надпись: "ALASKA + CHRIS = ALWAYS". Она села рядом и начала обводить её пальцем, будто боялась, что ветер сотрёт.
— Ты, правда, думаешь, что у нас получится? — тихо спросила она.
Я посмотрел ей в глаза. Они были немного влажными.
— Я не думаю. Я знаю.
— Но я — всё ещё боюсь.
— Чего?
— Боюсь, что разрушу твою карьеру...
— Солнце, ты не разрушишь мою карьеру, а я больше не причиню тебе боль. Мы справимся. Вместе.
Она кивнула, прижалась ко мне, и мы долго сидели так, на границе между сушей и водой.
Когда стемнело, мы разожгли маленький костёр прямо на пляже. Я играл на гитаре, которую нашёл в машине — старая, с расстроенными струнами, но это не имело значения. Аляска пела. Громко, свободно, для звёзд и ветра. Потом мы легли на плед, укрывшись куртками, и смотрели в небо.
— Смотри, — сказала она, указывая на звезду. — Она падает.
— Загадывай.
— Уже загадала. А ты?
— У меня уже всё сбылось.
Она повернулась ко мне и поцеловала. Долго, мягко. Не как в кино — а как будто мы наконец нашли дом, и он оказался не в стенах, а друг в друге. В ту ночь мы не спали. Мы были слишком живыми.
Я не могу уснуть. Лежу, смотрю в потолок дешёвого мотеля у океана, и в груди пульсирует что-то дикое, тёплое и немного страшное. Аляска спит рядом, её дыхание — ровное, как морская волна, убаюкивающее и настоящее. Её ладонь по-прежнему в моей, даже во сне она держится — будто боится, что исчезну. Хотя на самом деле это я боюсь.
Два дня. Всего два дня.
Но они перевернули всё, что я чувствовал последние полгода. Или, точнее, вернули меня к чувствам, о существовании которых я уже начал забывать. Всё это время я был как тень самого себя. Пел, улыбался, снимался, ездил по городам — но внутри был пуст. Жил в ожидании. Не знал чего — или кого. Теперь знаю.
Я ждал её. Аляску.
Когда она исчезла, я сломался. Мне казалось, что выдержу, что у меня — сила, детишки, сцена. Но всё это не могло компенсировать боль от утраты. Я винил себя, вспоминал каждое слово, каждый взгляд, пытался найти момент, где всё пошло не так. Не нашёл. Только пустоту.
Я не знал, жива ли она. Не знал, ненавидит ли меня. Захочет ли когда-нибудь вернуться. Я не знал даже, был ли я ей по-настоящему нужен. И теперь, когда она снова рядом, реальная, живая, красивая до боли, я боюсь, что это сон. Что она исчезнет снова. Но эти два дня были настоящими.
Я видел, как она улыбается, ест мороженое, как её глаза загораются, когда я говорю глупости. Я слышал, как она поёт в машине, как смеётся, засыпая, как говорит моё имя так, будто оно — её любимая песня. Я чувствовал, как она обнимает меня за талию на пляже, как прячет лицо у меня на груди, когда становится страшно. Это было не просто счастье. Это была реанимация.
Я влюбился в неё снова.
Точнее, я понял, что никогда не разлюбливал. Всё, что между нами было, — не исчезло. Оно просто ждало. И когда я увидел её в Мехико, с теми светлыми волосами, в старой толстовке, на закате — моё сердце остановилось. Я не поверил, я замер. Я боялся прикоснуться — вдруг это галлюцинация. А потом — обнял. И понял: живая. Тёплая. Сильная. И сломанная, как я.
За эти два дня я снова научился жить. С ней. С её запахом, её голосом, её вопросами и молчанием. Я слушал, как она говорит о боли, о страхе, о том, как сбежала, потому что иначе погибла бы. Я чувствовал, как в этих словах — не упрёк, не обвинение, а крик души. Она не бросила меня. Она спасала себя. И я не имею права осуждать это.
Я тоже ломался. Я тоже не знал, как выжить без неё. Я тоже убегал — в музыку, в съёмки, в бесконечную занятость. Прятался за образами, за интервью, за автографами. Но никто не знал, что каждую ночь я просыпался от её имени в голове. От страха, что она где-то умирает, а я не рядом.
И вот теперь она — здесь. Мы ели на ходу, смеялись над глупыми шутками, пели в машине, лежали на песке, говорили обо всём и ни о чём. Я чувствовал себя живым. Без ролей, без камер, без статуса "айдол". Просто парень, который потерял девушку и снова её нашёл.
И теперь — не знает, что делать со всем этим счастьем. Это не просто радость. Это смесь эйфории и ужаса. Радость, что она рядом. Ужас — что может уйти снова. Я боюсь дышать. Боюсь, что любое неосторожное слово, любой взгляд — и она исчезнет, как тогда. Но я тоже понимаю: если держать её в клетке, она задохнётся. Её свобода — часть её. Я должен научиться быть рядом, не сжимая кулаки. А просто — держать за руку.
Сегодня я смотрел, как она спит, и думал: что теперь? Мы не можем жить вечно на пляже, не можем убежать от мира. Но я знаю, что с ней — я справлюсь с любым адом. Потому что она — моя правда. Моя тишина. Моё солнце.
Когда мы говорили о смерти, боли, травмах — мне не было страшно. Я чувствовал, что всё это не разрушает нас. Наоборот. Делает ближе. Сильнее. Настоящее не в идеальных днях, а в том, что ты не убегаешь, когда становится тяжело. А она вернулась. Значит — я важен. Значит — у нас есть шанс.
Сейчас я думаю, что, может быть, мы заслужили третью попытку. Жизнь редко даёт их. Но если даёт — за них надо держаться, как за последний глоток воздуха. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как всё сложится. Но я знаю, что если проснусь и увижу её глаза — у меня будет всё, что нужно.
Эти два дня подарили мне не просто счастье. Они дали мне смысл. Я снова чувствую. Я снова мечтаю. И я снова — я. Потому что рядом — она. Аляска. Моя потерянная и найденная звезда. И я никогда больше не отпущу её.