Глава 11
Я стою за кулисами, и время будто застыло. Сердце стучит в груди так, что я чувствую его в горле. Сидней. Мой город. Моя родина. Здесь я когда-то бегал босиком по раскалённому асфальту и мечтал о сцене, которая казалась недостижимой. А теперь — за этим чёрным занавесом — 40 тысяч человек, и они ждут нас.
Сегодня мы не просто крайний концерт в Австралии в этом году. Сегодня мы возвращаемся туда, где всё началось. И где всё может снова рухнуть, если я не выдержу. Потому что в зале — мама и папа. Те, перед кем я всё время молчал, когда было больно. Те, кто отпустил меня в другую страну, когда я не знал, найду ли там себя.
Свет гаснет. Толпа начинает реветь. Пульсирует низкий бас, будто сердце города слилось с моим. Мы выходим. Первый шаг — будто прыжок в бездну. Лица, крики, флаги. Кто-то держит плакат: «С возвращением, Чан». Это обо мне. Это мне. Это слишком.
Я пою первую строчку, и голос дрожит. Не от страха. От любви. От того, как много значит быть здесь, на этой сцене, перед ними. Перед родителями.
Каждая песня, как вспышка прошлого. Я вижу в зале знакомые улицы, школьные воспоминания, вечерние прогулки с мамой по набережной. Но теперь всё это — в лицах тысяч незнакомцев, которые поют с нами.
Я подбежал к родителям, залез на ограждение и обнял маму. Мне важно, что они посещают мои концерты. Когда я обнял родителей, я почувствовал знакомый аромат. Кокосово-ванильный запах пронзил меня. За родителями стояла девушка в черной маске, в углу которой нарисовано солнце. Ярко голубые глаза сверкали, глядя на меня. Это была она, я спрыгнул с ограждения, посмотрел еще раз в ее сторону, чтобы убедиться, но ее там уже не было. Я узнаю эти глаза их миллиона. Это точно была она. Или я просто хочу, верит в это? Я еще раз оглянулся, за родителями не было кого-то похожего на нее, в проходе тоже, я внимательно пробежал глазами. Наверное, показалось. Я вернулся на сцену к детишкам.
Зал взрывается. Кто-то плачет. Кто-то скандирует название группы. Но в этот момент я слышу только тишину. Глубокую, как океан. В ней — я, их сын. Не айдол. Не лидер. Просто мальчишка из Сиднея.
Утро. Я иду босиком по холодному песку Бонди-Бич. Волны шумят, будто разговаривают между собой, не обращая на меня внимания, но не прогоняя. Солнце только поднимается, пробиваясь сквозь лёгкий утренний туман. Я в толстовке с капюшоном, волосы растрёпаны ветром... Здесь ничего не изменилось. Разве что я.
Я снимаю капюшон. В лицо дует солёный ветер, и я улыбаюсь. Тихо, сам себе. В Корее такой тишины нет, там жизнь грохочет. А здесь она шепчет. Я скучал по этому. По дыханию океана. По простору, который не давит, а обнимает.
Прохожу мимо знакомого граффити на стене кафе — «You are not lost, just far from home.» В 15 лет я смотрел на эту надпись каждый вечер, возвращаясь с тренировки. Тогда я и правда, был потерян. Сейчас просто далеко.
На горизонте сёрферы, как силуэты птиц. Я помню, как пытался встать на доску, падал, смеялся, злился. Теперь нет времени на такие вещи. Всё по расписанию. Всё под светом. Но здесь, я снова тот парень, который не знает, как правильно держать баланс и которому это не страшно.
Сажусь на камни у берега. Волны разбиваются в метре от ног. Вдыхаю и чувствую: здесь я дышу по-настоящему.
Рядом кто-то узнаёт меня. Девочка лет десяти тянет маму за руку, шепчет:
— Это же он, из Stray Kids...
Я поворачиваюсь и улыбаюсь. Мама девочки осторожно спрашивает, не против ли я сделать фото. Я не против. Но прошу:
— Только без выкладывания. Пусть это останется между нами, ладно?
Они кивают. Мы делаем снимок, и я снова остаюсь один. Но ощущение тепла остаётся.
Мой телефон гудит — сообщения от команды, от участников, кто-то зовёт на интервью, кто-то в студию. Я не отвечаю. Сейчас нет. Сейчас я просто сын, просто парень из Сиднея, просто человек у океана.
Я закрываю глаза. И слышу шум волн, словно песня без припева. И мне не хочется уезжать. Совсем не хочется. Но я знаю, у меня есть две родины. Та, что меня вырастила. И та, где я стал тем, кем мечтал быть. И между ними океан, который всё время зовёт домой.
Сегодня я остался ночевать дома, я хотел провести время с семьей. Мама накрыла большой стол, она радовалась тому, что я проведу с ними время. На семейном ужине я сидел отстраненно. Из головы не вылетало то, что я видел. Девушка была блондинкой, волосы короче, но аромат духов... И на маске белым маркером нарисовано солнце. Кто вообще носит маску в Австралии?
После ужина я вышел на улицу. В моей голове крутилась навязчивая мысль. Я пытался вспомнить все до мелочей. Это было так неожиданно и рандомно. Ко мне пришел отец. Воздух тёплый, чуть солёный, ветер с океана доходит даже сюда, в наш старый район. Отец рядом, в кресле, с чашкой чая. Я напротив, сгорбился, локти на коленях. Мы почти не говорим. В этом есть что-то успокаивающее. Мы всегда так, молча, но вместе.
— Хороший был концерт, — говорит он наконец.
Я чуть улыбаюсь.
— Спасибо. Я старался.
— Заметно. Ты там говорил, как будто со всеми, но будто внутри... совсем один.
Эта фраза пробивает меня. Он увидел. Он, как всегда, понял. Я отвожу взгляд, вдыхаю глубоко.
— Я... я видел её, — говорю я, и голос чуть дрожит.
— Кого?
— Аляску.
Тишина. Такая же тишина, как тогда, когда я вернулся домой после того, как она просто исчезла. Без прощания. Без объяснений.
— В толпе. Она стояла прямо за вами. Я почувствовал аромат ее духов. Визуально человек выглядел по-другому, но аромат и глаза. Понимаешь, пап? Ты бы узнал глаза мамы в толпе?
Отец молчит. Не перебивает. Я всегда это ценил в нём.
— Я замер внутри, — продолжаю. — И в то же время продолжал двигаться. Как будто тело шло по автомату, а душа... она стояла рядом с ней. Мне хотелось крикнуть: "Где ты была? Почему тогда ушла, ничего не сказав? Знаешь ли ты, как долго я тебя искал?" Но я продолжал петь. Потому что был на сцене. Потому что был лидер. Потому что если я упаду всё рассыплется. А я не имею права.
Я чувствую, как горло сжимается. Глаза щиплет. Я вытираю их рукавом, будто случайно.
— А потом она исчезла, — говорю тише. — Словно призрак. Опять. И осталась только пустота. Та же, что тогда. Только теперь она глубже. Потому что я думал, что уже пережил всё это.
— Ты уверен, что это была она? — наконец спрашивает он.
— Сердце уверенно, — говорю я. — Я увидел её и всё вернулось. В одно мгновение. Знаешь, говорят, время лечит. Но мне кажется, оно просто прячет боль под слоями дел, музыки, гастролей. А потом... одно лицо и всё падает.
Мы молчим. Он не торопится говорить. Только смотрит в темноту, как будто там ищет ответы.
— Ты ведь всё ещё её любишь, да?
Я киваю.
— Не так, как раньше. И не так, чтобы страдать. Но глубоко. Знаешь... как океан. Он вроде бы спокоен. А внизу — целые течения.
Он улыбается чуть грустно.
— Ну что ж. Значит, она была настоящей.
— Я схожу с ума. Это бред. Она уехала.
— Крис, если вам суждено быть вместе, вы обязательно встретитесь. Может, пройдет много времени, вы уже будете другими людьми. Может сейчас просто не время?
— А может, и не встретимся больше никогда.
— Может быть и так. Отпусти ее и если это твое, она вернется в твою жизнь.
Папа прав. Мне надо просто отпустить ее, перестать думать о ней. Судьба свела нас в стране, которая принесла мне столько боли, возможно, Аляска еще одно испытание из России. Если Майк не может найти ее, значит, она не хочет, чтобы ее нашли. Я смотрю на отца. И вдруг чувствую, как что-то внутри отпускает. Потому что рядом с ним можно не быть сильным. Потому что здесь — я просто я. Мы сидим ещё долго. Цикады, чай, ветер. И я думаю: если бы это и правда была Аляска, может быть, она тоже всё ещё помнит. Может быть, это был не конец.
Я думал, это будет просто ещё одна глава. Новый эпизод в быстро меняющейся жизни, показать Аляске, откуда я. Песок, где я бегал в детстве. Забор, на котором разбивал колени. Деревянная веранда, где отец всегда пил чай молча, будто всё понимал без слов. Но всё оказалось иначе.
Мы вышли из аэропорта, и она сразу сбросила кроссовки — босиком по горячему асфальту, как будто искала контакт с землёй. Я смеялся, говорил, что она сумасшедшая, но в глубине души завидовал: я сам давно забыл, как это — чувствовать землю под ногами, а не сцену под подошвами.
Мама обняла её так, как будто знала её всю жизнь. Аляска засмущалась, покраснела, что-то пробормотала, и тут же предложила помочь на кухне. Я не помнил, чтобы кто-то из моих девушек раньше вообще интересовался, где у нас хранятся специи.
Вечером мы ужинали на веранде. Солнце опускалось за деревья, в воздухе витал аромат жасмина и жареного перца. Папа говорил о футболе, мама рассказывала Аляске про меня в детстве — как я прятался под столом, когда не хотел идти в школу. Аляска слушала, смеялась, задавала вопросы. И не притворялась. Она смущалась, когда не разбирала беглую речь с акцентом. В тот момент у неё было мало практики в английском языке, но ей, правда, было все интересно. Она уточняла, переспрашивала, искренне интересовалась моей семьей.
Я смотрел на неё через стол, и во мне что-то дрогнуло.
Не громко. Не как в кино. Просто — стало тихо внутри. Словно весь шум мира вдруг утих. И я понял: я дома. Потому что она здесь. Потому что её голос рядом с голосами моих родителей звучит так естественно, будто она всегда была частью этой картины. Как будто мои воспоминания и настоящее соединились — через неё.
Она повернулась ко мне, поймала мой взгляд.
— Что? — спросила.
— Ничего, — ответил я. Но внутри всё кричало: Ты. Ты — ответ. Ты — смысл.
Я улыбнулся.
— Просто рад, что ты здесь.
Ночью мы лежали в моей старой комнате, на узкой кровати, под тем самым потолком, в который я в детстве смотрел и мечтал о сцене. А теперь я смотрел на неё. И всё, чего хотел — это остаться в этом мгновении. Без графика. Без гастролей. Без чужих ожиданий.
В тот момент я понял, что влюбился. Не потому, что она красивая, не потому что интересная, особенная или «не такая, как все». А потому что рядом с ней я становился настоящим. Потому что она видела меня настоящего. Она полюбила Криса, а не Бан Чана. Я влюбился в неё тихо. Но навсегда.
Я снова не спал. Шестой концерт за десять дней, бесконечные переезды, прожекторы, свет, крики, всё вокруг напоминало, что я «айдол». Но внутри, всё чаще только тишина. Уставшая, глухая, с оттенком одиночества, которое я научился прятать лучше, чем чувствовать.
Я лежал в гостиничном номере в Бангкоке, за окном гудел город, а в голове только Сидней. Дом. Веранда. И та ночь, когда я понял, что всё пропало.
Память пришла неожиданно — как всегда, когда сердце ослабляет защиту. Я увидел её рядом — Аляску. На той старой узкой кровати, в моей комнате с потёртыми обоями и детскими постерами на стенах. Помню, как мы лежали вплотную, плечом к плечу. Я не говорил. Она не спрашивала. Её дыхание было ровным, спокойным. Она казалась такой настоящей, живой, хрупкой и сильной одновременно.
Я смотрел на неё и думал: Пусть всё исчезнет. Только не это. Не она.
Я тогда даже боялся шевельнуться, будто любое движение разрушит тишину, в которой я впервые в жизни чувствовал себя в безопасности. Мне не хотелось ни славы, ни сцен, ни оваций. Только вот это — она, рядом, в моей комнате, под моим потолком, как будто всегда там и была.
И я вспомнил, как тихо сказал тогда:
— Я боюсь, что всё это не навсегда.
Аляска не открыла глаз, только чуть сжала мою руку и прошептала:
— Ничто не вечно. Но мы есть — сейчас. Этого достаточно.
А потом она заснула. А я нет. Я смотрел на неё до утра, будто хотел запомнить каждую черту. Будто внутри что-то уже знало: этот момент — последний. Хотя я не хотел в это верить.
Сейчас я лежал в другой комнате, на другой кровати, в другом городе, и всё было вроде бы хорошо. Но я чувствовал, как меня снова заливает холод той самой пустоты. Не от того, что её нет рядом. А от того, как полно она тогда была рядом.
Это и было страшнее всего.
Не звонков. Не писем. Не объяснений. Только эта тишина после громкой любви. И память — как проклятие. Она не просто исчезла из жизни. Она исчезла из мира, не оставив даже тени.
А я каждый раз возвращаюсь в ту ночь. К её дыханию. К её руке. К словам, сказанным в полусне.
«Мы есть — сейчас».
Но «сейчас» давно прошло.
И я продолжаю петь. Жить. Дышать.
Но каждый раз, когда становится слишком тихо — я снова слышу её голос. И снова чувствую, что потерял не просто человека. Я потерял место, где был собой.
Хоть я и больше стал общаться с людьми, сегодня мне хотелось побыть одному. Наедине с самим собой. Парни отправились гулять по Мехико. У нас есть пару дней, чтобы отдохнуть и расслабиться. Сегодня мы отыграли последний концерт в Латинской Америке.
Мехико. Закат медленно сползал с неба, окрашивая всё в густую, тяжёлую охру. Город гудел где-то вдали, но здесь, на заброшенной набережной в районе Сочимилько, было удивительно тихо. Вода неподвижна, как зеркало. Лодочная станция давно не работала, мостки скрипели под ногами, и в воздухе стоял терпкий запах мокрых водорослей и старого дерева.
Я стоял с букетом в руках — тринадцать чёрных лилий. Нашёл их у странного флориста у дороги, с акцентом, как у персонажа из снов. Он не спрашивал, зачем мне чёрные лилии. Просто связал их в ленту.
Я почти не дышал. На левой ладони — пот. В груди — глухой гул. Кажется, сердце билось не столько от предвкушения, сколько от страха. Полгода. Шестнадцать стран. Десятки концертов. Сотни попыток забыть. Всё — зря. Мне пришло сообщение с незнакомого номера: «Встретимся через час на пристани в Сочимилько». Я знал, что это она. Я чувствовал это.
Она появилась почти беззвучно, как тогда, в толпе за родителями. Только теперь — без света, без шума, без свидетелей. Она просто вышла из тени разрушенной пристани. Свет от фонаря за её спиной размывал контуры. Только глаза — те же. Те, в которых я когда-то нашёл тишину.
— Привет, — сказала она. Голос чуть хриплый, будто давно не говорила.
— Привет.
Я не знал, что делать с руками. Протянул ей букет.
— Чёрные лилии?
— Другие казались... неуместными.
Она взяла их молча. Долго смотрела. Пахли они горько.
— Я думала, ты меня возненавидел.
— Я пытался, — ответил я. — Но это не вышло. Я помнил, как ты держала мою руку. Как заснула в моей кровати. Как сказала: «Мы есть — сейчас». А потом исчезла.
Она села на край деревянного настила, босые ноги почти касались воды. Я сел рядом. Слишком близко для незнакомцев. Слишком далеко для влюблённых.
— Почему? — спросил я. Тихо. Без злости. Только усталость.
Она не сразу ответила. Только сжала лилии так, что стебли затрещали.
— Я боялась. Что перестану быть собой рядом с тобой. Что ты слишком настоящий. А я — слишком временная.
Тишина. Снова. Над водой, между нами, в моём сердце. Я смотрел вперёд, в отражение умирающего дня на поверхности канала. Вдруг ощутил, что не хочу слов. Не хочу объяснений. Я просто хочу, чтобы она была. Хоть на миг. Хоть снова.
— Я не знаю, зачем приехала в Мексику, — сказала она. — Только знала, что если не увижу тебя снова — исчезну окончательно.
Я повернулся к ней. Она смотрела на меня — будто в последний раз. И будто в первый. В её глазах — та же тревога, та же хрупкость. Но уже не девочка. Уже женщина, пережившая себя.
Я протянул руку. Она не отпрянула. Мы просто сидели рядом. Два силуэта, две тени от прежних жизней, два голоса, которые всё ещё помнили, как звучит тишина вместе.
И я подумал: если это снова «сейчас» — пусть оно продлится, как можно дольше.