Глава 9
— Я понятия не имею где она! Крис, она ушла, испарилась, Майк её не может найти, думаешь, я смогу?
— Анжелика, ты знаешь её лучше всех нас, подумай, где она может быть.
— Она бросила тебя, как ты не можешь это понять? Она бросила меня. Она бросила всех нас, ей плевать на нас. Ты забрал её у меня один раз и сейчас ты сделал это снова. Как ты не можешь понять этого? Она любит тебя так сильно, что второй раз прощается со своей прежней жизнью, лишь бы ты был счастлив!
Злость овладела мной, я развернулся и ушел, хлопнув дверью. Анжелика мне врет, я уверен, она знает, где Аляска. Она не могла просто так взять и испариться. Куда же ты пропала, моя девочка? Где ты?
— Привет, Чан! - Голос Феликса раздался со спины. - Что ты тут делаешь?
— Неважно.
Я сел в машину. Думай, думай, думай. Она пришла в сознание, мы разговаривали с ней, все было нормально. Потом мы уехали в Сингапур, а когда вернулись, её не было. В больнице мне ничего не говорят, ссылаясь на то, что я не её родственник. Анжелика и Майк все время были с ней. Куда она пропала? Ураган мыслей разрушал все в моей голове. Я не мог соединить мысли в смысловую цепочку. Ликс сел в машину на пассажирское сидение.
— Чан, мне жаль, что это произошло, но не надо срываться на Энни.
— Она врет мне.
— Она не врет. Переживает не меньше чем ты. Аляска вообще-то её подруга.
— Скажи мне, Феликс, как Аляска могла испариться из больницы после двухнедельной комы, да так, чтобы Анжелика не заметила и Майк?
— Энни была на работе, Майк следит за Уджином, с Аляской были родители.
— Получается, что либо родители её забрали, либо Лисовские.
— Лисовские мертвы. Ты это знаешь.
— Уджин намекнул проверить их семейное древо, возможно кто-то выжил из их семьи.
— Это бред. Мы видели своими глазами, как взорвался дом.
— Я поверю, если они воскресли. Абсолютно не удивлюсь.
— Чан, мне жаль это говорить, но она просто бросила тебя. Я понимаю, что ты её любишь. Но... Она решила жить без тебя.
— Невозможно. У нас все было хорошо, мы снова были вместе. Феликс, черт возьми, она была беременна.
Феликс не знал этого. Его глаза округлились, а брови поднялись. Никто не знал, кроме меня и Анжелики.
— Да. Она была на третьей неделе. Потом её сбила машина и... выкидыш. Тот, кто её сбил должен заплатить за это. Он убил моего ребенка. Даже если это Уджин.
— Что Майк узнал об Уджине?
— С момента, когда я его выгнал из больницы, он больше не появлялся там. Живет свою жизнь дальше.
— Понятно. Чан, я думаю, тебе стоит отпустить ее. Если вам суждено быть вместе, вы еще встретитесь. Перестань ее искать. Ты только убиваешь себя этим.
Прав ли Феликс? Я не знаю. Знаю только то, что я безумно скучаю по ней. Почему жизнь со мной так несправедлива? Я выбрал её, потом по своей глупости потерял, снова обрел, она чуть не умерла, а потом она сбежала. Сколько раз я буду приобретать, и терять её? Сколько раз я буду испытывать жуткое чувство боли? Чувство, которое разрывает меня изнутри. Боль заглушает все остальные чувства. Я стал безэмоциональным зомби. Концерты, встречи с фанатами - стали ничем. Радость и гордость от успеха группы приравнивались к нулю. Больше нет ничего. Внешний вид не имеет значения. Мир, вокруг меня, без нее не имеет ни капли смысла. Что говорят обо мне, о чем думают другие люди - все это ничего не имеет значения. Плевать, что думают другие, плевать задевают ли мои слова кого-то. На все плевать.
«Чан ты такой мрачный». Мрачный... Темная аура окружила меня. Она отталкивает людей вокруг меня. Я не хочу никого к себе подпускать.
Боль заглушает все базовые потребности, я не могу, есть, спать, дышать без нее. Моя жизнь ничего не значит без нее. Смысла в такой жизни нет. В жизни без нее.
Я сижу на краю кровати, уставившись в пустоту, будто надеясь найти в ней хоть какой-то смысл. Комната молчит — так же, как и моё сердце. Ни стука, ни движения. Только тишина, густая и душная, как тяжёлое одеяло, которое не даёт дышать. Всё вокруг чужое. Даже мои собственные руки, сжатые в кулаки, кажутся мне не моими. С тех пор как она ушла, всё стало каким-то неправильным, нереальным, безразличным.
Время для меня больше не существует. Утро, день, ночь — всё смешалось. Я всё чаще забываю, какой сегодня день, месяц, год. Времени не существует больше. Все слилось в один долгий день. Одни адские сутки, длиною в вечность. А зачем это знать, если её больше нет рядом? Она больше не рассмеётся, не дотронется до моей руки, не обнимет меня со спины, не споет мне. Какой теперь смысл в будущем, если его нет с ней?
Я пытаюсь вспомнить её голос. Но он звучит, как будто издалека, сквозь воду — глухо, неясно. Это пугает до дрожи. Я боюсь забыть. Забыть, как она смеялась, как поднимала брови от удивления, как хмурилась, когда вслушивалась в мою беглую речь с австралийским акцентом, как улыбалась и смеялась. Эти детали были всем для меня. Моей жизнью. А теперь они рассыпаются в пыль, когда я пытаюсь их удержать.
Моё горе не кричит. Оно не рыдает, не бросает вещи об стену. Оно молчит. Оно сидит рядом со мной, будто старый, мрачный друг. Оно смотрит на меня по утрам, ложится рядом со мной ночью. Оно шепчет, что я никогда больше не стану прежним. Что эта пустота внутри меня — навсегда.
Я пытался писать песни. Раньше музыка спасала меня. Но теперь это не так. Я сажусь за стол, открываю ноутбук — и просто смотрю на экран с открытой программой. Как тогда — в её лицо в больнице, когда она была в коме. В спокойное, бледное лицо. Я не могу написать ничего, кроме её имени. Её имя — это моя молитва. Моя боль.
Когда я встречаюсь с мемберами по работе, я чувствую себя лишним. Они разговаривают, смеются, обсуждают концерты и съемки. Живут. А я стою, как ненужная деталь, сломанная, забытая. Я не завидую. Я просто не понимаю, как они могут жить, когда её нет.
Мне говорят: «время лечит», «она бы не хотела, чтобы ты страдал», «нужно двигаться дальше». Но эти слова — как камни. Бессмысленные. Тяжёлые. Никто не понимает, кем она была для меня. Она была не просто любимой. Она была моим дыханием. Моим домом. Моим светом.
Теперь осталась только тень. И я иду за ней. Не зная куда. Не зная зачем. Только бы не остаться одному в этом мире, где её больше нет.
Свет прожекторов больше не греет. Он просто слепит. С исчезновением Аляски, солнце исчезло из моей жизни, забрав все тепло и свет с собой.
Каждое утро у меня начинается одинаково: будильник в шесть, душ, кофе — по привычке. Всё автоматически, как будто я не живой, а просто программа, которая должна функционировать. Я уже не помню, когда в последний раз что-то чувствовал по-настоящему. Наверное, тогда, когда она была рядом.
Кофе — горький. Как и всё остальное. Раньше она делала его с корицей, потому что говорила, что так душа просыпается. Сейчас душа, кажется, уснула навсегда.
В восемь — тренировка. Вокал, хореография, лицо в зеркале. Мое лицо. Безупречное, натренированное, пустое. Все движения отточены, голос — чёткий, шаг — уверенный. Только внутри — крик. Беззвучный, постоянный, сводящий с ума.
Когда включают ту самую песню, которую мы записали в студии, у меня в груди что-то стискивается. Я отворачиваюсь, делаю вид, что всё в порядке. Никто не спрашивает. Они всё видят — и молчат. В нашем мире чувства мешают. Особенно — боль.
Менеджер суёт мне расписание: интервью, съёмки, репетиции, фан-встреча. «Улыбайся», — говорит он. «Ты — лицо группы». Я улыбаюсь. Как умею. Как учили. Широко, безукоризненно, фальшиво.
Бывает, я чувствую, что сойду с ума. Например, когда прохожая смеётся так же, как она. Или когда слышу её имя в случайной рекламе. Или когда просыпаюсь среди ночи оттого, что во сне она тянулась ко мне — и я почти коснулся её руки. Почти.
Я постоянно приезжаю в дом. В доме я остаюсь один на один с ней. Анжелика переехала в собственную квартиру. В доме больше никого нет, кроме меня и воспоминаний о ней. Здесь всё осталось, как было. Её чашка на кухне. Её книга на подоконнике. Её резинка для волос в ящике. Я не могу это тронуть. Не хочу. Если ничего не менять — может, она ещё вернётся. Просто вышла. Просто потерялась во времени. Просто... задержалась.
Я ложусь на кровать в одежде. Не включаю свет. Тишина вокруг и внутри. Закрываю глаза — и вижу её. Она улыбается, зовёт. Я иду к ней — и опять проваливаюсь в темноту. Снова один. Всегда один.
Иногда я пишу ей письма. Рассказываю, как прошёл день, что ел, какой дурацкий вопрос задал фанат, как меня достал менеджер. Пишу, как скучаю. Пишу, как прошу прощения. Складываю письма в ящик. Он уже почти не закрывается. Но выкинуть их — значит признать, что она их никогда не прочтёт. А я не готов.
Завтра снова всё сначала. Те же слова. Те же шаги. Та же улыбка. И та же пустота, которую никто не замечает.
Я — айдол. Я должен сиять. А сам уже давно потух.
Иногда я просто сажусь на пол, спиной к стене, и позволяю воспоминаниям накрыть меня с головой. Это как волна — теплая, сначала почти нежная, а потом душит.
Я помню, как она смеялась. Не так, как на видео, не так, как можно услышать случайно. А по-настоящему — этот смех был как музыка, только для меня. Её глаза щурились, уголки губ чуть дрожали, и она всегда прикрывала рот ладонью — стеснялась, хотя я говорил, что это самое красивое, что я слышал в жизни.
Мы сидели вместе на кухне, пили чай с медом, смотрели глупые фильмы, и она всё время комментировала происходящее с такой иронией, что я забывал, что я айдол, которого знают миллионы. С ней я был просто человек. Просто парень, который мог засмеяться, мог быть уязвимым, мог быть собой. С ней я был Крисом, а не Бан Чаном. Её взгляд говорил мне: ты не обязан притворяться.
Помню, как она ждала меня после репетиций. Иногда с кофе, иногда просто с обниманием. Она не спрашивала, почему я устал. Она знала. Просто брала меня за руку — и всё проходило. Я чувствовал себя дома, даже если мы стояли посреди шумного города.
Теперь эти моменты приходят внезапно. Могут нахлынуть из-за запаха духов случайного прохожего, от песни на улице, от чужой фразы, произнесённой её тоном. И каждый раз, как удар. Потому что вместе с тёплом приходит холод. Память даёт мне её — на секунду. А потом забирает, как будто издевается.
Иногда я улыбаюсь, когда вспоминаю, как она дразнила меня за мою серьёзность. «Кочерыжка, улыбнись, ты слишком серьёзный», — говорила она, и я смеялся, даже если был на грани. Я тогда не знал, как важны эти моменты. Как дорого они будут стоить потом.
Сейчас... Сейчас воспоминания недосягаемы, как и она. Они рядом, но сквозь стекло. Я протягиваю к ним руки, но всё, что я чувствую это лишь воздух. Я боюсь, что однажды забуду. Её голос. Её прикосновения. Её лицо без макияжа. Её сверкающие глаза и лучезарную улыбку. И тогда потеряю её навсегда.
Но пока помню — она со мной. Не рядом. Внутри. В каждом вдохе, в каждом шаге на сцену, в каждом бьющемся ритме песни. Я пою — и слышу, как она бы улыбнулась. И это одновременно самое прекрасное и самое мучительное чувство в моей жизни.
Иногда, когда тишина становится невыносимой, я закрываю глаза и позволяю себе мечтать. Притвориться, что всё иначе. Что я сижу не в этом пустом доме, а в нашей — той, которую я собирался купить. Где свет мягкий, а за стеной слышен её голос.
Я представляю, как мы просыпаемся вместе. Она поворачивается ко мне, глаза ещё сонные, волосы растрёпаны, и первым делом — её улыбка. Та, ради которой я бы прошёл сквозь ад. Я касаюсь её лица, чувствую её дыхание, и она шепчет: «Доброе утро, Кочерыжка». А потом я слышу где-то в другой комнате — лёгкий детский плач. Наш ребёнок. Наш. Тот, которого нам неожиданно подарила судьба. Я иду к нему, беру на руки, он тёплый, живой, наш смысл.
Мы вместе гуляем по парку, она держит ребёнка, а я держу её. Мы смеёмся, спорим, покупаем мороженое в ларьке. Я говорю, что это вредно, она откусывает с самым упрямым выражением лица, и я смеюсь, потому что именно так я её люблю. Неидеальную. Настоящую. Мою.
Я представляю, как она возвращается с работы и ворчит, что я опять не помыл посуду. Я притворяюсь виноватым, она тыкает меня в грудь пальцем и потом целует в щёку. Мы сидим на балконе, смотрим на закат. Она кладёт голову мне на плечо, и я чувствую её тепло. Всё спокойно. Всё правильно.
Но потом я открываю глаза. И снова — белые стены, холод, пустота.
Она была в коме две недели. Я сидел у её постели, держал её за руку, говорил с ней, даже когда врачи говорили, что она не слышит. А я верил, что слышит. Верил, что вернётся. И она вернулась. Она смотрела на меня, будто искала спасение. А я не знал, как спасти. Я держал её, целовал руки, говорил, что всё впереди, что мы справимся. Что я с ней, навсегда. Что мы всё начнём заново. Она кивала. Молча. А потом ушла. Я потерял её. Она исчезла из моей жизни. Бесследно.
С тех пор я живу между тем, что было, и тем, что могло быть.
Я продолжаю петь, улыбаться, дышать, но внутри живу в том будущем, которое никогда не случилось. Где она рядом. Где у нас ребёнок. Где я не сидел на месте, а принял решение и последовал за ней. Где мы — семья. Где всё, наконец, хорошо.
И, наверное, так я и доживу в мире, который не существует. Но где она рядом. Где МЫ живы.