Глава 2
Тристан Армант
Я видел, как они отпрянули. Один шаг назад — и всё. Этого хватило, чтобы понять: слова сработали. Взгляды — косые, злые, но ни один не решился ответить. Они знали, что я не бросаюсь угрозами в пустоту. Если сказал — значит, сделаю.
Их ненависть чувствовалась почти физически, как густой воздух, которым невозможно дышать. Но именно в этом было моё преимущество: пусть ненавидят, пусть боятся — главное, что держатся на расстоянии.
А вот она не отпрянула. Стояла, смотрела прямо на меня. Ни тени страха. Только холод.
Её взгляд был хуже любых слов. В нём читалось презрение — то самое, которое она никогда не пыталась скрыть. И это злило сильнее, чем молчание остальных.
Рене всегда была такой. Слишком гордая, слишком упрямая. Не умела склонять голову, не умела признавать чужую силу. Даже сейчас, когда я только что загнал их в угол, когда сам воздух дрожал от напряжения, она смотрела так, будто именно я оказался слабым.
— Зачем ты это сделал? — её голос прозвучал тихо, но в нём не было ни капли сомнения.
Я усмехнулся, чувствуя, как раздражение стягивает виски.
— Потому что они должны знать своё место.
— А ты думаешь, ты знаешь своё?
Её слова были как удар. Не громкие, не резкие, но слишком точные. Она всегда так умела — вонзить короткую фразу глубже любого ножа.
Я шагнул ближе. Смотрел сверху вниз, и внутри меня всё кипело от желания заставить её замолчать, заставить хоть раз опустить глаза. Но она не дрогнула.
— Моё место там, где я сам его беру, — произнёс я, намеренно медленно. — И никто не будет мне указывать.
Она только качнула головой. Ни злости, ни страха — ничего. Только холодная, безжалостная усмешка.
— Ты смешон, Тристан.
Смешон.
Слово звенело в голове, как издёвка.
Я мог бы ударить. Не её — других, любого из тех, кто стоял рядом, лишь бы доказать обратное. Но в том-то и была проблема: ей ничего доказывать было нельзя. Ей всё равно. Она смотрела сквозь меня, будто я не имел никакой власти, никакого веса.
И это жгло сильнее любой ненависти.
Ночью я долго не спал. Лёжа в тишине, я прокручивал всё снова. Как они отступили. Как она осталась стоять. Как произнесла это слово.
Я ненавидел её. Настоящей, холодной ненавистью. Не той, что обжигает и быстро проходит, а той, что разрастается, пускает корни.
Почему? Потому что никто не смел бросать мне вызов. Никто. Все знали: лучше отвести глаза, лучше промолчать, чем столкнуться со мной. Все — кроме неё.
С Рене было иначе. Она будто родилась, чтобы рушить то, что я строил. Каждый мой шаг рядом с ней казался неуверенным. Каждое слово — лишним. И это доводило до безумия.
На следующий день я увидел её снова. Она шла через двор школы, не спеша, будто вокруг не было десятков глаз, жадно следящих за каждым нашим движением. Она знала, что слухи уже пошли. Знала, что все обсуждают мою угрозу, и всё равно держалась так, словно её это не касалось.
Я стоял в стороне, но она заметила меня сразу. И улыбнулась. Не доброй улыбкой. Холодной, резкой, словно напоминая: «Ты можешь играть в свои игры, но со мной у тебя ничего не выйдет».
Меня передёрнуло. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони. Хотелось подойти, сказать что-то, что заставило бы её хотя бы на секунду потерять это превосходство. Но я знал — именно этого она и ждёт.
Поэтому я остался стоять.
Я много думал о ней. Слишком много. Ненависть, как яд, разъедала изнутри. Я ловил себя на том, что каждое её слово, каждый взгляд отпечатывается в памяти, словно ожог.
Я ненавидел то, как она ходит — будто мир принадлежит ей.
Ненавидел, как она молчит — потому что в этом молчании было больше силы, чем в чужих криках.
Ненавидел даже то, как она смотрит на меня.
И всё же я не мог отвести взгляд.
Слова «смешон» не уходили. Они стали занозой. Я мог заставить всех бояться. Но её — нет. И именно это делало её опаснее любого врага.
В тот вечер я сидел в пустом классе и думал: может быть, всё, что между нами, — это война. Настоящая. Без перемирия. Без права на слабость.
И я понял: мне это даже нравится.
Потому что ненависть — это тоже связь. Пусть я не держу её рядом, пусть она презирает меня, но я всё равно остаюсь в её мыслях так же, как она — в моих.
Я не знаю, чем это закончится. Но знаю одно: я никогда не позволю ей победить.
* * *
Утро тянулось мерзко и спокойно. Я заметил его сразу — этого новенького, с глупой улыбкой на лице и охапкой сорванных где-то у дороги полевых цветов. И я увидел, как он подошёл к ней.
Рене.
Она стояла, спокойно слушая, а он протянул ей этот убогий букетик.
Я ждал, что она оттолкнёт, что рассмеётся, что унизит его своей холодностью. Но нет. Она взяла. Просто протянула руку и взяла, будто так и должно быть.
Во мне что-то оборвалось.
Лёгкий, жалкий жест — а я уже чувствовал, как ярость поднимается волной. У него хватило наглости. У неё хватило наглости.
Когда он ушёл, оставив её с этим мусором в руках, я вышел из тени.
— Какие трогательные сценки, — процедил я.
Она обернулась. В её глазах была сталь.
— Это не касается тебя.
И именно эти слова стали последней каплей.
Я сорвался. В один шаг оказался рядом и схватил её за волосы. Она вскрикнула, но я дёрнул сильнее, резко откинув её голову назад, так что кожа на шее натянулась. Она попыталась вырваться, но я держал крепко, наслаждаясь тем, как она дёргается в моей хватке.
— Не касается меня? — прошипел я, чувствуя, как бешенство превращается в ледяную решимость. — Ошибаешься.
Я вырвал букет из её руки и сжал так, что тонкие стебли переломились, сок выступил липкими каплями. Лепестки осыпались, несколько прилипли к её ладони. Я поднял их — и с силой вжал в её лицо.
Она дёрнулась, выдохнула сквозь стиснутые зубы:
— Отпусти меня!
Я только сильнее потянул за волосы, заставив её открыть рот от боли. В этот момент я вдавил ей внутрь измятый букет, прямо между зубов.
Она закашлялась, захлебнулась воздухом, но я не отдёрнул руки. Наоборот, пальцами прижал её челюсть, не позволяя сомкнуть губы, и проталкивал стебли глубже.
— Хочешь цветочки? — в моём голосе сквозила злость, почти звериная.
Она пыталась вырваться, её ногти вцепились в моё запястье, оставляя царапины. Но я был сильнее. Я ощущал, как она глотает, задыхаясь, как кашель рвёт её изнутри. Лепестки прилипали к губам, к языку, горький сок стекал по подбородку.
— Глотай — я рванул сильнее, вдавливая пальцы глубже, пока несколько стеблей не хрустнули о зубы. — Всё, что тебе дают, будет моим. Даже это.
Она захлебнулась, её глаза заслезились, но в них не было покорности. Только ненависть. Она глотала сквозь рвотный спазм, вырывалась, но я снова и снова втискивал лепестки ей в рот, пока цветы не превратились в зелёную кашу, смешанную с её слюной.
Наконец я оттолкнул её. Она упала на колени, кашляя, выплёвывая остатки измятых цветов на землю. По губам стекали сок и слюна, на щеках остались следы моих пальцев. Она тяжело дышала, вытирая рот дрожащей рукой.
А потом подняла глаза.
И я увидел в них то, ради чего всё это стоило: ненависть.
Ядовитую, жгучую, такую, что казалось — она сожжёт всё вокруг.
— Ты мерзавец, — выдохнула она, хрипло, но отчётливо.
Я улыбнулся. Не радостно — хищно.
— Может быть, — ответил я спокойно.
Она поднялась, медленно, будто каждая мышца кричала от унижения. Но голову не опустила. И это бесило ещё сильнее.
Я хотел, чтобы она сломалась. Чтобы плакала. Чтобы упала и молила оставить её в покое. Но нет. Она смотрела на меня снизу вверх так, что я почти почувствовал вкус собственной ярости во рту.
И я понял: эта война не закончится никогда.
————————————————————————
Что-то мне эта глава не нравится. Как будто чего-то не хватает.
Тгк: @norafaire