132 глава
Его слова—«Ну что, герой? Довоевалась?»—повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Они не упрёк, они—приговор. Приговор моей глупости, моему упрямству. И этот спокойный, холодный тон бесил куда сильнее, чем если бы он орал. Он смотрел на меня, а видел проблему. Очередную проблему, которую надо решать.
Я хотела огрызнуться. Хотела крикнуть, что они сами ничего не делают, что Влада там одна, что я не могла иначе. Но сил не было даже на это. Я просто стояла, прислонившись к косяку, и дышала через боль, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
И тут движение. Резкое, порывистое.
Зима. Молчаливый, всегда спокойный Зима. Он сорвался с места так, что ящик, на котором он сидел, с грохотом отъехал назад. Его лицо, обычно непроницаемое, было искажено. Не яростью, как у Турбо. В его глазах читался настоящий, животный ужас. Он смотрел на мою окровавленную кофту, но видел, наверное, не меня. Он видел её. Владу.
—Где она?—его голос сорвался на хрип, он был чужим, надтреснутым—Аня, где Влада? Жива?
Он подбежал ко мне, не дожидаясь ответа, схватил меня за плечи—и я не сдержала стон, когда его пальцы впились в рану. Он тут же отпрянул, будто обжёгшись, увидев, что на его ладонь проступила алая полоса. В его глазах было смятение—ужас за ту, одну, и дикая тревога за ту, что стояла перед ним, вся в крови. Эта борьба разрывала его изнутри, и он замер, не зная, что делать, куда бежать, кого спадать первым. Его тайна, тщательно скрываемая, вырвалась наружу и кричала в тишине его поступков.
Турбо наблюдал за этим молча. Его собственный гнев, казалось, пошёл на спад, столкнувшись с этой новой, голой эмоцией друга. Он видел всё. Видел мою боль, его отчаяние. Видел, что его буря только усугубляет всё.
Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был конец борьбы. Конец сопротивления против моего упрямства.
—Всё—тихо сказал он, поднимаясь—Всё, кончай кипятиться.
Валера отстранил Зиму, который всё ещё стоял, смотря на свои окровавленные руки, и подошёл ко мне. Его движения были уже не резкими, а усталыми, точными.
—Живая—просипела я, наконец отвечая на вопрос Вахида, глядя прямо в его испуганные глаза—В больнице. Отвела её.
Зима выдохнул, будто его ударили в живот, и отшатнулся к стене, закрыв лицо руками. Его плечи затряслись.
Турбо же не смотрел больше ни на кого. Он смотрел на моё плечо. Его взгляд стал профессиональным, холодным, докерским.
—Марат, кипятка. Чистые тряпки. Водки—его команды прозвучали тихо, но без возражений. Марат рванул с места, как ошпаренный.
Турбо взял меня за локоть здоровой руки и повёл вглубь подвала, к раковине. Его прикосновение было твёрдым, но уже не злым.
—Дура ты конченая—сказал он беззлобно, почти шёпотом, пока мы шли—Совсем ебанутая.
Он подтолкнул меня к обитой дерматином табуретке. Я повалилась на неё, внезапно почувствовав, как подкашиваются ноги. Боль, которую я сдерживала волей, хлынула на меня, тёмная и липкая. Марат метнулся куда-то вглубь подвала и вернулся с зелёнкой, бинтами и поллитровой бутылкой дешёвой водки. Его руки тряслись. Турбо взял бутылку, открутил крышку.
—Держи её—бросил он Зиме, а сам достал из ножен свой складной нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампы.
Я зажмурилась, приготовившись к новому огню. Но его движения были резкими, но точными. Он надрезал ткань моей кофты вокруг раны, обнажив тёмно-багровое, отёкшее пятно с маленькой чёрной дырочкой в центре.
—Глубоко?—сквозь зубы спросил он, поливая водкой вокруг раны. Жидкость жгла как раскалённое железо, и я вскрикнула, впиваясь ногтями в табуретку.
—Не знаю. Чувствую её—прошипела я.
Турбо налил водки на тряпку, его лицо было сосредоточенным, будто он собирался чинить машину, а не ковыряться в теле своей девушки.
Он продезинфицировал лезвие ножа и пинцет из аптечки спиртом. Зима подал ему обрывок относительно чистой ткани, и Турбо сунул его мне в зубы.
—Кусай.
Я куснула. Пахло пылью и железом, но было не до этого
Он приставил кончик пинцета к краю раны. Я закрыла глаза. Мир сузился до белого огня, до хруста собственной кости, до сдавленного рыка, который вырвался у меня из горла, когда он полез внутрь пинцетом.
Я впилась зубами в тряпку во рту, сдерживая вопль. Потом почувствовала холодное прикосновение щипцов—он раздвигал плоть, ища пулю. Боль была нечеловеческой, слепящей. Я слышала своё хриплое дыхание, слышала, как тяжко дышит Вахид, держа меня.
И вот—металлический скрежет о кость, новый виток агонии, и наконец—ощущение, что что-то вышло.
Я чуть не рухнула с ящика, но меня удержала чья-то рука. Твёрдая, уверенная. Не Турбо. Он был занят. Это был Зима. Он стоял сзади, положив мне на здоровое плечо ладонь, молча, не глядя, просто поддерживая. Его молчаливая солидарность была последней каплей. Слёзы, которых не было от боли, предательски выступили на глазах от этого простого жеста.
Турбо отбросил щипцы в таз с звяком. На дне лежал маленький, деформированный кусочек металла.
—Готово—Валера выдохнул и снова залил в рану водки. На этот раз я уже не сдержала короткий, сдавленный стон.
Он быстро, почти профессионально, наложил давящую повязку из чистых тряпок, туго перетянул её.
Всё было кончено. Боль теперь была просто фоновым гулом, знакомым и почти своим.
—Всё—кудрявый выдохнул, и его руки тоже дрожали—Всё, лихая. Отстрелялась.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было ни бури, ни упрёка. Была просто усталость. И облегчение.
Турбо вытер руки о брюки и посмотрел на меня, уложив свою руку мне на голову. Буря в его глазах окончательно улеглась, сменившись тяжёлой, бездонной усталостью. А я сидела, чувствуя на голове ладонь Валеры, глядя на окровавленную пулю в тазике, после посмотрела на Марат, который стоял около стенки, держа руки в карманах штанов, сжимая руки в кулаки.
Третий день марафона, все еще живая.
Как вам эта глава? Давайте свое мнение и догадки в комментариях 💅🏻
Давайте накидаем звездочек 🫶🏻🚬
•Слов:"935"•